unlimited minutes

Из всех возможных чувств на свете Ацуши ненавидел одиночество больше всего. И дело вовсе не в том, что ему постоянно нужно было находиться с кем-то рядом, — даже напротив, личное пространство он ценил достаточно сильно, часто решая уединиться где-то вдали от коллег после трудного задания. «Быть одному» — значило находиться с самим собой в полной гармонии и спокойствии, облегчая скопившийся на сердце груз. «Быть одиноким» — значило погрузиться в бесконечную тьму, падая замертво на съедение собственным мыслям, которые возвращали его в ненавистное прошлое. Этого он не хотел. Но даже сейчас, когда от расслабляющей тишины скромного жилья его отделяло лишь слабое тиканье настенных часов, он не мог перестать думать. Печальный взгляд Ацуши скользнул вдоль пустой комнаты, задерживаясь на застеленном котацу и заставляя тихо выдохнуть, прикрывая дрожащие веки. Сквозь приоткрытые сёдзи дул холодный ветер: ветви деревьев покачивались и шелестели листьями, а капли проливного дождя с приятным стуком разбивались о деревянную лестницу, ведущую в сад. Обычно, в подобные вечера, он и Кёка клали на крыльцо подушки, присаживаясь под навесом, и разглядывали тёмно-густые тучи, наслаждаясь сырым запахом промокшей почвы и успокаивающим шумом дождя. В этот раз Кёки не было рядом. Не было удивительным, что однажды у девочки будет важное поручение, на которое ей придется отправиться вместе с сопровождающим из Агентства. Куникида быстро вызвался ответственным добровольцем, а Кёка совершенно не возражала о совместной поездке — было что-то успокаивающее в его способности распланировать каждый важный и запасной шаг, позволяя ей хорошо проявить себя без лишних волнений. Только вот по горячим следам разыскиваемого эспера Йокогаму им пришлось так же быстро покинуть — преступник обзавёлся обходными путями где-то в порту Йокосука, значительно усложняя задачу и увеличивая время ее выполнения. Угроза, конечно, была устранена достаточно быстро, однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, Кёка и Куникида-сан должны были вернуться только следующим вечером, тем самым растягивая внезапно появившуюся у Ацуши тоску. Он устало вздохнул: несмотря на то, что он и сам совсем недавно вернулся с миссии, тяжесть в его теле не отходила ни на мгновение. Он мог бы передвинуть свой матрас и расположить его посреди комнаты — на этот раз у него была возможность распорядиться свободным местом без стеснения, но уже привычно-узкое пространство внутри осиирэ сковывало его желание двигаться. В шкафу не было жарко или холодно, приятный шум дождя не препятствовал желанию провалиться в сон — однако ничего не помогало Ацуши окончательно расслабиться. Будто что-то мешало. Чего-то не хватало, и это «что-то» отчаянно скреблось вдоль грудной клетки, поддевая ребра острыми когтями. Среди тоски и бесконечной скуки оставались лишь холодный ветер и его собственные тихие вздохи, разносившиеся сквозь дождливую и одинокую ночь. Ацуши недовольно перевернулся на бок: его голова скользнула вниз по мягкой подушке, а кончики пальцев нащупали сотовый телефон, ловко выхватывая его из-под толщи одеял. Он осторожно прищурился, открывая раскладушку: слепящий свет экрана ударил по глазам, разводя по туманной радужке смазанное время — чуть больше полуночи. — Уже поздно… — пробормотал Ацуши, нажимая на кнопки дисплея. Его взгляд медленно сфокусировался, пытаясь уловить новые сообщения. — Наверное, нет смысла писать… Кёка, скорее всего, уже спит. Будет неудобно, если я её разбужу. Новых писем не было. Ацуши медленно опустил взгляд, разглядывая иконку контактов. Тихое щелканье кнопок заполняло узкое пространство, почти исчезая за шумом дождя. Его мысли ненароком погрузились в воспоминания о прошедшем дне: о том, как рано утром он и Йосано-сан провожали коллег в путь, о том, как Дазай вновь пытался спихнуть пыльную стопку отчетов на его плечи за простое и откровенное «спасибо», и о том, как потом ему удалось свести раздражение Ацуши к нулю, говоря, что появилась важная работа. Всё это, естественно, было просто «к слову» — лишь очередная попытка заставить его продолжать работать с Акутагавой в паре. Возможно, таким образом сам Дазай пытался закрыть оставшийся гештальт, связанный с Портовой Мафией, а, возможно, хотел продолжать иметь причины ввязываться в их дела. Ацуши давно перестал интересоваться. Его волновал лишь Акутагава. Акутагава. Ацуши издал вздох озарения, натыкаясь на недавно сохраненную в списке контактов фамилию. До недавних пор он не задумывался о нужде хранить контактную информацию партнёра — и только тогда, когда отсутствие прямой связи стало сильно влиять на их работоспособность, а Ацуши устал играть в «сломанный телефон», обмениваясь шуточками через Дазая, он набрался смелости заявить о необходимости сохранить его номер. И даже несмотря на вполне себе логичную причину, Акутагава от этой идеи сначала отказывался весьма резко. Словно поделиться своим телефонным номером было чем-то более интимным, чем зажиматься у грязных стен на заброшенных складах, как они делали последний месяц, скрывая непонятные порывы влечения от чужих глаз. У Акутагавы была потрясающая способность вдыхать в его губы жизнь, а потом выбивать почву из-под ног безразлично-холодным взглядом, сравнивая его сердце с землей. Словно ничего и не было. Ацуши не мог поверить, что он настолько трусит иметь с ним прямую связь. Давить нужно было на отпетую гордость. Медленно и упорно, разрывая хрупкую шею его обороны, разрушая выстроенные стены, пока Акутагава продолжает делать вид, что Ацуши до сих пор где-то снаружи, не забравшийся внутрь его головы. Ацуши был прав — его способы умело нажать нужные кнопки, поддеть острыми когтями напряженное горло, которое раз за разом проглатывает постыдную правду, оказались достаточно действенными. Со временем Акутагава согласился. «Только на важный случай», — так гласило его наставление. Ацуши догадывался, что напарник не расценит его наглую «шалость» как действительно важный случай, но прежде, чем здравомыслие успело его остановить, пальцы словно украдкой выбрали кнопку вызова, разрывая пространство тихими гудками. Он не поднимет. Ацуши колеблется после первого гудка, виновато поджимая губы. Он ни за что не поднимет. Пальцы тревожно тянутся к красной иконке, желая поскорее сбросить вызов, — но Ацуши медлит, стыдливо прикрывая глаза. Уже поздно. Он всё равно заметит. Слишком неуверенные движения рушат оставшиеся сомнения: Ацуши одергивает руку, когда слышит прерванный гудок, а цифры на экране начинают отсчёт. Где-то по ту сторону ощущается присутствие, заполняющее пустоту, и Ацуши невольно, едва заметно поднимает уголок губ. Поднял. — Слушаю, — Акутагава говорит не сразу, выдерживая короткую паузу и разрушая тишину хрипловатым усталым голосом. Он никогда не здоровается и не говорит «прощай», и Ацуши был бы глупцом, если бы ожидал, что в этот раз что-то изменится. — Говори. Ацуши снова думает, что это абсолютно отвратительная идея. Его грудь вздымается, лёгкие набирают побольше воздуха, а растерянные глаза скользят вдоль слабо освещенного пространства, словно стараясь отвлечься:        — Привет, — Ацуши ведёт пальцами по легкой ткани одеяла. Его когти следуют по мягкой поверхности, едва царапая и оттягивая на себя от волнения. — Ты занят?        — Смотря, с какой целью ты интересуешься мной, — Акутагава отвечает так же дежурно, как и всегда, не затрачиваясь на излишние детали. — Чего ты хочешь, Тигр? Кажется, у нас был уговор.        Ацуши хмурит брови, неловко поднося телефон поближе. Он чувствует, как его уши горят от стыда — как можно было опуститься за помощью до Рюноске, — но его воля кричит об одном: отступать он не намерен.        — Тут такое дело… — детектив неловко выпрямляет спину. Его зрачки всё так же скользят по темноте, изучая каждый угол уже привычной крохотной комнаты — от волнения. Маленький ком встаёт поперёк горла, заставляя Ацуши неловко прокашляться: — Слушай, а я тебя не разбудил?        Ацуши слышит лёгкую усмешку, теряющуюся среди фонового шума. Акутагава негромко приоткрывает шкафчик на кухне — Ацуши понимает по знакомому грохоту деревянной дверцы, — и возится с посудой, которая гремит с другого конца трубки.        — Беспокоишься? — Акутагава издевательски тянет, продолжая шуметь столовыми приборами. — Прекращай тратить моё время и говори, что хотел, или я сброшу вызов.        — Нет, погоди! — Ацуши почти вскрикнул, резко обрываясь на грубый шёпот. Его взволнованный взгляд упал на дверь, тщательно осматривая ручку. — Я не беспокоюсь. Просто не хочу мешать, если ты вдруг занят чем-то важным.        — Чем я могу быть занят посреди ночи? — Рюноске выдыхает в трубку, стуча чем-то по сервизу. Ацуши не уверен — он только предполагает, что тот закатил глаза, пытаясь подсластить чай. — Даю тебе три секунды. Один.        — Хорошо, хорошо! Не дави на меня, — поспешно начал Ацуши, чувствуя, как в горле пересыхает и сжимает от стыда. Он сделал глубокий вдох, опираясь спиной о стену позади. — Я… просто не знал, кому еще позвонить. У меня проблема с одним делом, и я не уверен, что справлюсь один.        Он на мгновение замолчал, ожидая реакции, но с той стороны раздался только приглушенный стук ложки о чашку. Акутагава, казалось, вовсе не собирался облегчать ситуацию своим участием.        Кто бы сомневался — но на этот раз хотя бы без колкой ремарки, заставляющей впиваться зубами в пересохшие губы.        — Дело срочное? — наконец спросил Рюноске.        Его голос звучал твердо и тихо, но не скрывал тень возникшего интереса. С другого конца трубки снова послышалась довольная усмешка, растягивающая ожидание.        — Да, — Ацуши почти шептал, стараясь не прозвучать слишком отчаянно, хотя внутри всё кричало об обратном. — Мне нужна твоя помощь… прямо сейчас.        — Глупый Тигр без меня не справится?        Акутагава вдруг перешёл на ответный шёпот, а Ацуши захотелось выть.        Кричать, бить стены, точить когти о твёрдую поверхность под ним, разрывать одеяло на лоскуты — что угодно, лишь бы ему не пришлось просить его вслух и говорить ему правду.        Он хочет впиться ногтями глубоко в чёрную ткань чужого плаща; вести острием вниз, вспарывая его вместе с собственным одиночеством и голодом, подавиться возникшим в горле комом, чтобы задохнуться и отключиться от поступающего жара.        Хочет молча перейти сразу к делу, потому что Акутагава всё понял уже с первой секунды; ведь так всегда было намного легче — Ацуши хватало пары голодных взглядов и уверенного поцелуя в искусанные губы, чтобы распалить всё до предела.        Он был готов сделать что угодно, лишь бы ему не приходилось воображать ухмылку самодовольного идиота, с которым его сейчас разделяли несправедливые километры.        — Абсолютно не справится, — Ацуши резко выдохнул, сглатывая скопившуюся слюну. — Поможешь?        — Звучит заманчиво, — Рюноске хмыкнул. — Так что же случилось? Кто-то посягнул на твою шкуру?        — Нет, — дрожащие белые ресницы сомкнулись вместе, а голос Ацуши сорвался на хрип — казалось, словно ещё секунда, и его связки постыдно заскулят. — Не заставляй меня говорить это! — Как же я тебя заставлю? — Акутагава издевательски протянул, вынуждая тело Ацуши продрогнуть вдоль позвонков. Чёртов бархатный голос — словно горячие губы целуют прямо в краешек мочки. — Разве ты и твоё Агентство не славитесь железной волей и принципами? — Акутагава… — почти изнывая выдохнул Ацуши. Мягкая подушка медленно проскользнула между его бёдер, а колени вздрогнули, сжимая ноги вместе. — Ты жестокий ублюдок, ты знаешь об этом? — Впервые слышу, — на другом конце провода раздалась лёгкая усмешка. — Не хочешь просить, потому что боишься, что я откажу? — Ты мне не откажешь, — Ацуши почти рычит. Утробно, гóлодно — ведёт рукой вдоль ткани прилипшей к мокрой коже футболки, задирая и оголяя живот. — Если бы хотел отказать, уже бы давно пил свой отвратительный чай, а не слушал, как я с ума по тебе схожу. — Проницательный, — ухмыльнулся Акутагава: в хриплом голосе легкая тень поражения, а за ней — тихий вздох, когда Ацуши растягивается вдоль простыней, опаляя динамик горячим дыханием. — Все-таки признаешься, что сходишь с ума? Куда вдруг подевался твой стыд, Тигр? — Туда же, где я бы сейчас хотел ощутить твои чёртовы руки, — Ацуши стиснул зубы, срываясь на хрип и выгибаясь от поступающего жара. — На шее. На талии. На бёдрах… Чтобы пальцы впивались глубоко и грубо, — он всхлипнул от накатывающей волны дрожи, опрокидывая голову. — Так, чтобы после этого я не смог встать с проклятого футона. Рюноске проглотил застрявший в горле ком: напряжение постепенно впивалось мурашками под кожу, заставляя дыхание резко обрываться. Ацуши чувствует каждой клеточкой тела — как попал точно в цель. Улыбается, как грязный и невоспитанный; почти ластится и утопает в жажде к невидимым касаниям: его грудь вздымается с шумным и изумленным стоном, который только Рюноске может расслышать. Только Рюноске можно слышать. Оттого по телу расползается тепло, обтягивает напряженный от желания живот, а пальцы легко скользят ниже по внутренней стороне бедра, словно голодные до новых прикосновений. Ацуши хотел бы не трогать себя сам. Но ему приходится лишь измученно, почти поскуливая с грязной улыбкой на лице, срываться на хриплый шепот: — Если бы ты приехал, ты бы увидел, что я с собой делаю. — У меня богатое воображение, — глухо отвечает Акутагава. Уши Ацуши горят от тягучего бархата где-то вблизи, и он расслабленно прикрывает глаза, постепенно касаясь ниже. — Я бы предпочел, чтобы твои безобразные руки не мешали мне наслаждаться видом. — Так ты всё-таки меня разглядываешь, когда мы спим? — спрашивает Ацуши на выдохе, проглатывая стон и выпуская с губ едва слышный смех. — Я думал, что совершенно тебе не нравлюсь. — Почему же? — с интересом протянул Акутагава. — Мне нравится смотреть, как ты мучаешься. И оу, — Ацуши выгибается в спине, потому что его тело реагирует. Потому что вдоль позвоночника пробегает электрический разряд от одной только мысли, что он не сможет больше к себе прикоснуться. В горле сохнет, зубы впиваются в нижнюю губу, растягивая сладость удовольствия: ладонь постепенно проходится вдоль напряженного члена, кончиками пальцев очерчивая длину. Ацуши шумно вбирает воздух, ближе прижимаясь к телефону: — С тобой постоянные муки. Ни капли наслаждения. — Но тебе ведь нравится, — довольно отмечает Акутагава. Ацуши втягивает живот, спуская ткань нижнего белья: непривычно давит, от жара ошпаривает пальцы, заставляет почти скулить. — Расемон даже запомнил точные обхваты твоих бёдер. Хочешь услышать, что он ещё запомнил? Ацуши не хочет слышать ни слова — в ушах звенит, к самым кончикам подступает невероятный стыд, выжигающий кожу, растворившийся по телу невозможным желанием. Словно собственных прикосновений действительно не хватает: жадно, гóлодно, безнадёжно; ладонь обхватывает изнывающий до внимания член с очередным резким вдохом. — Он помнит, как каждая клеточка твоей кожи реагирует на мои укусы, — шепчет Рюноске. Ацуши мычит в ответ, словно отзываясь на очередную стыдливую кличку, и чувствует, как на прежних местах, где ранее расстилались следы зубов, приятно тянет, будоражит кровь. — И хорошо запомнил, что ты до невозможного небрежно владеешь когтями. Ацуши почти хнычет, сам тигриные когти сдерживает, едва ли проводя самыми кончиками вдоль возбужденной плоти. Член просит больше внимания, ожидает необходимого трения: Ацуши жарко, но ладони, хаотично движущейся по длине с рваным ритмом, совершенно не хватает. Недостаточно. До дрожи в коленях и в самых кончиках пальцев ног — хочется больше. Тело требует больше, и Ацуши кажется, что с очередным низким хрипом он теряет ощущение реальности — всё расплывается в тепле, которое Рюноске вызывает одним лишь голосом. Выцарапывает по телу вулканы, словно поддевает каждый крохотный нерв. И от этого тигр, загнанный в клетку, не находит себе места. — Просто ты строишь из себя… — произносит Ацуши, проглатывая очередной стон. Рука следует вниз слишком резко, заставляя судорожно выгнуться в спине и втянуть живот, обрывая себя на полуслове: — Н-не…дотрогу… — Скорее, пытаюсь соответствовать твоим потаенным желаниям, — Акутагава довольно усмехается в трубку, тихо выдыхая следом: — Ты ведь специально нарываешься, чтобы тебе заломали твои наглые лапы. И Ацуши выдыхает в экстазе, выстанывает с наглой ухмылкой, застрявшей на кончиках пухлых губ. Абсолютная сволочь. Давит, давит, давит на каждое слабое место — каждую нужную кнопочку, снимает цепи и замки, подобно тщательно подобранным ключам. Ацуши в груди гордость царапает, в горле завывает, но выходит только ослабленными вздохами, похожими на мольбу чужого имени — так прекрасно ласкают слух, что у Рюноске из всей вырванной с кровью воли своей не хватает. Ацуши любит царапаться. Любит, когда его запястья саднят, когда кости начинают дрожать, а на коже ярко-алыми полосами, будто особыми поцелуями, расцветает подобие ожогов. Любит, когда черные ленты заламывают руки за спиной, а он, как глупый кот, обездвиженный и разбитый, отдается подобию дикой ласки от бешеного пса. Любит скулить в подушку под собой и пытаться — только пытаться, — себя освободить, коготками поддевая черную, густую материю. Просто чтобы его удержали — чтобы Акутагава оставил его на нужном месте. Единственном, где Ацуши может отпустить себя. Ацуши любит, когда до слез хорошо, а от слез невыносимо стыдно — так, что внизу живота продолжает расцветать тепло, ныть сладкая истома, умоляющая о внимании. Ацуши любит, когда Рюноске знакомит его с продолжением себя и обволакивает темными нитями, что вгрызаются в кожу, подобно кровожадному зверю. И он себя без остатка готов отдать. — Подними свою голову, — Рюноске прошептал. Ацуши резко вздрогнул и затаил рваное дыхание: туманная радужка растерянно скользнула в темноте, опускаясь к разведенным бедрам. — Мы ведь не можем позволить твоим стараниям оказаться заглушенными, как думаешь? — Ты невыносимый, — детектив тяжело выдохнул в трубку, почти срываясь на грубый рык. Плотно сжатые клыки осторожно выпустили изо рта влажную от слюны ткань футболки, а тонкие пальцы снова скользнули вдоль возбужденного члена, постепенно сжимая у основания и заставляя сглотнуть накатывающий от удовольствия стон. — Вот так, — протянул Акутагава. Почти нежно-заботливо, если бы Ацуши не знал лучше: он его сладким ядом убивает, пленит, уничтожает изнутри. — Умница, продолжай. Ацуши немыслимо жарко — почти невозможно. Тело пылает от внезапной похвалы, отдаётся владению дрожи, подобно грубой команде, отдает себя каждый крохотный мускул, а член изнывает, сочится отчаянной влагой, лишь бы наконец-то в удовольствии раствориться. Хочется содрать всю одежду, стянуть с себя дрожь толстым слоем кожи, разъединяя влажные от слюны губы. Его не хватит. Акутагава над пылающей кожей будто бы языком выводит дорожки, крохотные ямочки, поцелуи на излюбленных родинках. Ацуши думает, как приятно было бы почувствовать, как его зубы властно кусают торчащие тазобедренные косточки; как Акутагава целует следы и опаляет влагу горячим дыханием, заставляя Ацуши трястись от беспамятства. Он сводит его с ума — даже не касаясь, растягивая мучительную дрожь своим шёпотом и расплываясь чем-то непривычно теплым вместе с кровотоком. Рюноске не может дотронуться, не может прикусить соленую кожу зубами, оттягивая мягкую ткань, — только шепчет, оседает в голове приятным спокойным бархатом, а Ацуши окончательно теряет рассудок. Представляет на месте своей ладони чужие холодные пальцы; на месте влажной солоноватой смазки, с которой ладонь скользит слишком быстро, — горячий язык, который проводит с самого верха головки вниз, мучительно растягивая удовольствие. Но Акутагавы рядом нет, и чтобы его довести, ему это даже не нужно. — Что бы о тебе сказали, если бы увидели сейчас? — Рюноске спрашивает на самое ухо, и Ацуши скулит от стыда. Потому что прекратить не может. Не хочет. Потому что желание разрушило изнутри, испепелило и пересобрало заново, все потаенное забирая себе. — Ты так себя извел, а я к тебе даже не прикоснулся. И Ацуши жалеет, что прикоснуться не может. Не может ощутить холодные пальцы в себе, не может насадиться на них бедрами, подаваясь навстречу, не может сжаться от наслаждения, которое кислород перекрывает. Лишь обессиленно скулит, на осипших нотах переходя на почти животный рык, который по отчаянию — Ацуши знает, — доставляет Акутагаве самое большое удовольствие. — Сколько пальцев взял бы в рот, Тигр? — почти шутливо шепчет Рюноске. Ацуши снова чувствует его рядом: над собой, яркими укусами на плечах, поцелуями вдоль позвоночника. Невыносимо. — Сколько хочешь внутри? Медленно или быстро? Ацуши прикусывает свободную ладонь со всхлипом, пальцами вплотную сжимая член. Акутагава только довольно мычит, распознавая на затворах судорожных вздохов немые ругательства; чувствует, как Ацуши дрожит — по тому, как резко он вбирает в лёгкие воздух, снова срываясь на стоны. — А-Акутагава… — на выдохе произносит Ацуши. Больше слов не выходит: губы, блестящие от слюны, медленно разъединяются, но мысли не могут образовать и единого звука кроме отчаянного скулежа. — Отвечай же, — безразлично говорит Рюноске. Почти скучающе, если бы Ацуши не чувствовал каждой клеточкой тела, как его собственное дыхание срывается от предвкушения. — Думаешь, позволю продолжить без меня? Заканчивай. — Сволочь… — отчаянно проскулил Ацуши, шире раздвигая бедра. Возбуждение продолжало накатывать волнами, раздаваться по телу разрядами, но оставалось недостаточным, зарождающимся внизу живота и отчаянно желающим выйти наружу. — Д-два… Сначала два, потом три… Медленно, п-пожалуйста… Ацуши любит руки Рюноске. Они красивые, изящные — бледные длани, покрытые венами; немного иссохшие, исцарапанные на тыльной стороне. И пальцы — обрамленные кольцами, тонкие, длинные, холодные, одним только прикосновением заставляющие терять землю из-под ног. Ацуши очень хочется ощутить их внутри: медленно и тягуче, мучительно и внимательно, как Рюноске всегда и делает. Словно назло — там, где это нужно меньше всего, делает то, чего бешеные собаки никогда не делают. Ждёт. И оттого у Ацуши грудь ломается с очередным хрипом. — И что с тобой делать потом, м, Тигр? Ацуши почти воет — как сильно хочется швырнуть телефон об стену. Как сильно он ненавидит его тягучий, низкий голос. Как сильно он желает услышать, как Акутагава стонет на ухо, притягивая его к себе, и разрывает его на части изнутри — как ему угодно. Но вместо этого вопля отчаяния рождается очередной стон, который приходится почти насильно держать внутри, едва ли пропуская через сжатые влажные пальцы. — Ч-что угодно, Боже… Делай что угодно, просто доведи меня, прошу. — Ты такой громкий. У тебя не будет проблем с твоими глупыми друзьями из Агентства? — Акутагава насмехается, а бархатный шепот ведет все ниже: — Расемон идеально заточен под форму твоих зубов. Ему очень нравится в твоем дрянном рту. Ацуши на затворах сознания слышит: «чтобы не кричал и не плевал свои язвительные глупости», и ускоряет движение ладони у основания, пытаясь найти нужный темп. Кляп. Чертов кляп из его способности, который зубами не перегрызть, который ослабить хватку не позволит. Пройдется тонкими нитями вдоль шеи, сдавит под кадыком, заставляя задыхаться и ронять слюни вдоль подбородка, и проглотит темной материей каждый стон, как голодная и жадная дикость, оставляя все себе до последней капли. И Ацуши может даже не держаться, кричать столько, сколько сможет его напряженное горло, — вкус сладкого отчаяния на языке обязательно останется самой любимой наградой. — Расемон обхватит твои бедра так крепко, что отпечаток останется высеченным у тебя под кожей, как клеймо, — низко шепчет Акутагава. — А потом натянет на мой член, чтобы тебе не пришлось делать ничего, кроме того, чтобы хорошо меня попросить. Ацуши задыхается, не зная, где заканчивается ощущение и начинается он сам. Всё размывается: голос в трубке, пульс в висках, то, как воздух кажется недостаточным, и при этом слишком острым, избыточным, заполняющим все окружающее пространство. Горячее, стыдное напряжение растекается по нему, не находя выхода — пружинит под кожей, тянет сухожилия, заполняет лёгкие дымом. Он почти чувствует, как тонкие полосы Расемона стягиваются на его коже, прохладные, живые, послушные только одному приказу. Они будто изучают его тело, запоминая каждый изгиб, каждый судорожный вдох. Не касаются напрямую, но кажутся ближе любого прикосновения — чужая воля, почти посмертно вплетенная в его плоть. — Р-Рю… — голос срывается, становится непривычно мягким. На губах нежностью расцветает чужое имя — ещё больше обжигает стыдливой меткой, на которую Акутагава только довольно усмехается. — Я не выдержу, если ты… если ты ещё… — Тогда не держись, — отвечает Рюноске. Голос в динамике расползается приятной истомой по всему телу Ацуши, заставляя отчаянно свести ноги вместе. — Кончи для меня. Заслужил, а? Он судорожно вдыхает, будто надеясь, что кислород принесёт хоть тень облегчения, но лишь сильнее чувствует, как тело предательски дрожит от тягучих слов. Ацуши не отвечает. Слова замирают где-то в горле, оседая тяжестью под языком, надавливают на кадык, стирая остатки дозволенного воздуха. Он весь — один сплошной нерв, стянутый тонкой нитью, которая дрожит на грани разрыва. — Рюноске… — шепчет почти беззвучно, как молитва, сорвавшаяся с пересохших губ. Пальцы срываются с ритма, дыхание — с равновесия. Всё сжимается, тянет изнутри, как пружина, когда движение безобразно ускоряется, а трение теплой ладони расходится вдоль поверхности возбужденного члена, задевая изнывающую головку и размазывая переизбыток влаги. Мокро. Грязно. Быстро. Ацуши резко выкрикивает, бесконтрольно выгибаясь в спине, и изливается себе в ладонь. Теплое семя пачкает втянутый живот, проскальзывает сквозь сжатые пальцы, а мир вокруг перестает существовать. Остается только непривычно ласковый голос в ухе, пульс в висках и чужое имя, разбитое на дыхание, шепот и стон. Он тонет в этом освобождении, в запретной, выстраданной ласке, и в ней же растворяется, желая, чтобы дикая псина обглодала до костей. — Хороший мальчик, — наконец говорит Акутагава, обрывая тяжело повисшую тишину. И Ацуши бы хотел, чтобы его щеки и уши не горели алым пламенем на чертову кличку, но засевшее в груди отрицание отчаянно бьет по ребрам. Чертов Акутагава. Мысли сбиваются в кучу, время продолжает идти, и ощущение липкого похабного желания сковывает все желание грызть ему глотку. Нет. Только не сегодня. — С…Спокойной ночи, — неуверенно мямлит Ацуши. Рюноске тихо усмехается, а Ацуши молча сглатывает скопившуюся слюну, обессиленно перехватывая телефон, и дрожащими пальцами сбрасывает звонок, чувствуя, как к горлу подступает новая волна стыда.

Вы, 1:46.

никогда мне больше не звони.

особенно ночью.

Акутагава, 1:46. это ты мне позвонил, тигр.

Вы, 1:46.

всё! спокойной ночи!

Акутагава, 1:47. без разницы. Акутагава, 3:04. в следующий раз просто приезжай.

Вы, 3:05.

…хорошо.

Акутагава, 3:05. кстати, по поводу «всё, что угодно»…

Вы, 3:06.

Я ВЫКЛЮЧАЮ ТЕЛЕФОН!