Душа, сожжённая во мгле.

Дни с момента последнего ужина тянулись бесконечной сменой друг друга, щедро награждая писателя мелкими, устрашающими любой покой мыслями, свалившимися лавиной на голову, устраняющими все здравые помыслы на своём пути.

***

К назначенной встрече начинает темнеть, как и души жителей общежития, что стали цельными врагами, к коим со временем исчез страх, перетёкший в искреннее презрение. Основываясь на собственных умозаключениях, писатель аккуратно пробирается на кухню, стараясь не привлекать внимание умалишённых жильцов. Наконец, добравшись до цели, Чон У с поверхностным облегчением садится напротив Мун Джо, оценивающего то, как его «очарование» аккуратными, чуть подкрадывающимися движениями приближалось к кухне. Не сдержавшись, дантист позволил себе слегка хмыкнуть от осознания милой картины, разворачивающейся перед ним, как бы ненароком подбивая желание захватить и присвоить сущность 303-го. — Добрый вечер, Со Мун Джо, — сухо, с едва заметной тревогой проговорил Чон У. — Добрый, Чон У, что ж, смог избавиться от неспокойных снов, просыпаясь собой, м? — с намёком переводя взгляд на холодильник, где покоилось уже новое, приготовленное мясо, пролепетал собеседник. — Да, смог, теперь даже могу есть перед отбоем, — всё так же отстранённо бросил Чон У, покосившись на Мун Джо, увидев расцветающий оскал, слегка похожий на улыбку, что сочетался с огоньками внутри глаз, пляшущих в такт нарастающему безумию. — Отлично, я рад, что у тебя получилось, Чон У, — произнося глубоким, со шлейфом опасности голосом, «надзиратель» преподносит контейнер «божеству» как акт жертвоприношения, неумолимо дождавшегося своего часа. — Лапуля, прошу понять это блюдо. Уверен, твоя сущность возрадуется и накормится. Голодать ей нельзя — умрёт вконец, — полушёпотом выдает Мун Джо, с обожанием и учащённым сердцебиением вглядываясь прямиком в душу писателя, захватывая её новыми царапинами, рисуя бесконечное множество незатейливых узоров, становящимися шрамами «творения», художеством для «творца». — Заткнись! — не выдержав, вскричал Чон У, злобно смотря на уже открытый контейнер, а после недовольно перевёл фокус на дантиста, наблюдая, как с угрожающим оскалом и невыносимым для нормального человека взглядом Мун Джо поедает тошнотворное мясо, попеременно жадно проглатывая накопившиеся ненависть, боль и все возможные страдания, отразившиеся в отчаянной душе «его неуловимого зверька».

Писатель с ужасом осмотрел разворачивающуюся ситуацию, раздражение, ленивая беспомощность и другие неопознанные негативные чувства скопились, остриём врезаясь в районе грудной клетки и точным нажатием пробивая её насквозь.

«Дышать тяжело, нет времени на раздумья, пора, Чон У, пора, ну же!!».

Мысль осколком вторглась в сознание и не собиралась отпускать. Чон У решился, он попробует, истолкует, придёт к выводу, что он уже не тот. Ад — это другие, он — незнакомец, познавший это. Взяв железные приборы, пробует мясо в спешке, с брезгливостью от странного вкуса разжёвывая, истолковывая, пока «одержимый» с озорством давил лыбу, пристально наблюдая и вскоре бросая фразу, прошибающую током остаток здравого рассудка.

— Ну как, Чон У? А это человечина. Вот и пробудился мой «бельчонок», разлепит чудесные очи прямо сейчас! — ехидно проглаголил Мун Джо.

— Я тебя убью, — ответив с нескрываемым презрением, писатель подскочил с места, взяв со стола как ни кстати заготовленный нож и попытался нанести удар в цель, вызывающую гамму отрицательных эмоций. Но не тут-то было, Мун Джо с необъяснимым лёгким ударом выбивает из рук нападавшего холодное оружие, хватая того за руки, скручивает остервенелое от адреналина тело. ——— Сквозь коридор проносится борьба двух разных, но одинаково сломленных людей.Тот, кто одержим, наслаждается одолевающими эмоциями и чувствами своего соперника, в то время как противоположный по существу пытается выкарабкаться из пут, крепко его обнимающих, сотворённых самим дьяволом. Но, веря в чудо, продолжает трепыхаться, словно жалкое насекомое, гневно размахивающее крыльями, пойманное сетью безумия, власти и вожделения. ——— Мун Джо, увидев ослабленное, но упорно оказываемое сопротивление от парня, зажатого в углу, железной хваткой берёт того за футболку и тащит в свою обитель, небрежно кидая на кровать. Писатель пытается напасть, но было слишком поздно. С безумным блеском в глазах, Мун Джо сжал запястья Чон У, грубо толкая обратно в постель, подобрав верёвку, торчащую из-под матраса, стягивает ею тощие запястья младшего, благоговейно, с мнимой осторожностью переворачивая того на спину. — Лапуля, жертвоприношение прошло успешно. Наконец, ты останешься здесь рядом со мной. Навсегда. «Творение» проснулось. «Творец» счастлив. Навеки, — блаженно, с искрой безудержного счастья Мун Джо проникал в потухающее отчаяние уставших глаз, схожих с его бездонными. — Я проснулся. И я не счастлив. Ненавижу тебя, — тихо донёсся поникший от душевных мук голос Чон У, тело которого яростно тряслось от тягостного чувства, парализующего любые движения и преграждающего путь к свободе.

Мун Джо восхитился неожиданной реакцией, что отразилось в виде опасных огоньков во взгляде. Они резво заиграли новыми оттенками, маниакально прибавляя собственную яркость от картины, вынужденной стать пеплом вместе с исступлённо жадным художником.

— Ты лучшее из всех «творений». Моё «сокровище», только моё, никому не отдам тебя, встретимся в аду, малыш Чон У, — нетерпеливо, с лихорадочным блеском «создатель» прошептал в манящие, уже смиренные губы, обдавая горячим дыханием, а после вожделенно, по-собственнически властно прикоснулся к давно желанному, запретному плоду.

***

Мун Джо целовал, впитывая жизненные соки его «целителя», наслаждаясь беспокойным ритмом сердца, ощущаемого под холодными пальцами, создающими пленительный контраст с кожей, горящей бронзой, заставившей вновь властно прильнуть, сковать владельца сладостной, пожирающей для души пыткой. — Оставь меня, прошу! — из-за многочисленных попыток вырваться из капкана, стягивающего запястья, парня покидают силы, остатки которых выразились в полухриплом стоне. — Чон У, мы будем вместе, ты и я — одно целое и неотделимое. Я уже стал твоим личным кошмаром, — дантист помутневшим взглядом обводит плечо Лапули, слегка прикусывая губу от желания, чтобы после впиться в то, что принадлежало ему от макушки до пят. Вгрызается, лихорадочно слизывая кровь, наслаждаясь вскриком. Втягивает жгучий от болезненности вопль, что смог пробудить именно он.

***

Тёмная дымка постепенно окутывает разум младшего, позволяя заранее предупредить об исчезнувшем куда-то силуэте, тень которого оставила позади себя шлейф из спичечных коробков, застилающих потухшие окурки.

***

Чон У, продолжая истекать кровью, безмолвно плакал, сожалея обо всём. Силы вновь остаются позади. Внезапно, он улавливает еле ощутимый запах гари, прокравшийся в чувствительные рецепторы. От удивления парень вскидывает бровь, с усилием пытаясь сосредоточить взгляд на происходящем.

Ужас должен был тронуть лицо младшего, но у того изобразилось лишь облегчение, мимолётно переходящее в ощущение, близкое для истощённого существа, покоя.

——— — Ад – это другие, а ты – незнакомец, познавший его. — последнее, что услышал писатель из знакомых уст, прежде чем беспокойно провалится в сон.