Осенний тайфун

Рема лежал на полу своей комнаты и смотрел в потолок, практически не слушая подкаст, который сам же и включил полчаса назад. Мысли лениво перетекали одна в другую и никак не могли собраться в какое-то подобие стройного ряда. «Меня зовут Эчизен Рема, и мне двадцать пять…», — думает он в очередной раз. Ему действительно двадцать пять, а жизнь остановилась на двадцати трех. Вот он стоит посреди корта взмыленный и с бешенным взглядом, еще не осознавший, что рев трибун оглашает его победу. Он первая ракетка мира — набрал больше всех очков, взял Большой Шлем, добился высшей стадии признания, но… Эта победа неполная, потому что именно этот сезон пропустил Тедзука, удерживавший звание первой ракетки последние три года. Он помнил, как позвонил после своей победы и сказал, что ждет его в следующем году для подтверждения своего титула. С тех пор он больше не разговаривал с Тедзукой, хотя получал от него звонки и сообщения. Он просто перестал открывать их чат в мессенджере, чтобы не делать себе лишний раз больно. Всего через месяц после последнего турнира он пошел в бар с Райнхартом и другими друзьями-американцами. Они праздновали, возможно, шумели чуть громче, чем стоило бы, но в итоге… К ним подошла пьяная компания, которой они мешали, слово за слово, и вот уже Додо бьет себя в грудь и зовёт выйти. По-хорошему, нужно было звать полицию, да и Рема выскочил за остальными не для того, чтобы участвовать в безобразной драке. Но его повалили быстрее, чем он успел сообразить. Он плохо помнил, что было потом. Точно было больно. Левую руку так вообще огнем прожгло, и он слышал очень леденящий кровь хруст. Очнулся в больнице под слова доктора о том, что хорошо, что не по кусочкам пришлось собирать. Конечно же, новость моментально разлетелась по стране и миру — кучка придурков отпинала лучших теннисистов Америки и первую ракетку мира заодно. Впрочем, Рема избегал упоминаний о произошедшем. Он со своей фирменной упертостью принялся за восстановление, особенно боясь за сломанное запястье — пострадала ведущая рука. Он считал дни и недели, расстроенный из-за того, что этот сезон и матч с Тедзукой ему придется пропустить. Когда запястье зажило и было готово к первым нагрузкам, он пришел на корт и понял, что что-то не так. Его ноги словно закаменели, когда он увидел белую разметку, а замок сумки как будто заело, и ему никак не удавалось достать ракетку. Он точно знал, что мог играть. Но он не мог. Ему нашли лучших психотерапевтов, пытавшихся дать толчок в правильном направлении, но ничего не менялось. Он не мог начать играть. Дошло до того, что он начал чувствовать подкатывающую тошноту от одного вида своей спортивной сумки, и тогда ему порекомендовали сменить обстановку. Но на курортах, куда его вывозила мать, он продолжал искать теннисные корты и никак не мог найти в себе силы, чтобы зайти хоть на один из них. В какой-то момент, когда мама обратилась к нему со словами утешения, он взорвался. Он орал так, как никогда в жизни. Он совершенно точно ранил и обидел ее. Он требовал ее оставить его в покое, и она, скрепя сердце, увезла его обратно домой и перестала лезть с попытками вытянуть его в жизнь. Не справились и отец с братом. Отцу все же удалось заставить его взять ракетку в руки и выйти играть с ним, но Рема буквально чувствовал тяжелые оковы, сковавшие все его тело, и не позволяющие двигаться. Что касается брата… То Рема просто стоял у линии, безучастно глядя на пролетавшие мимо подачи. Его руки были ватными, и то, что он удерживал ракетку, было уже чудом. Он не понимал, в чем суть этого страха, но знал, что виной происходящему была та пьяная драка у бара, где с хрустом его запястья сломалась и его сила воли. Так что последний год он посвятил безделью, не понимая, как справиться с проблемой, но наотрез отказавшись обращаться к очередным специалистам. Чехол с ракеткой висел на спинке стула, но Рема больше не пытался достать ее. Он чувствовал себя потухшим и бесполезным. Вставал утром, завтракал и уходил в свою комнату до обеда, где скроллил интернет, смотрел сериалы, залипал в комиксах, бездумно играл в приставку. После обеда продолжал. После ужина мылся и шел спать. Перестал отвечать друзьям и почти не выходил на улицу. В дверь постучали, прервав его поток мыслей, и Рема безразлично повернул голову: — Да? Ручка повернулась, и в комнату вошла его мать. Она молча подошла к нему и села рядом. Погладила его по волосам. — Нам нужно поговорить, милый. Он демонстративно глубоко вздохнул и поджал губы. Не хотел он говорить. И слушать тем более. Но все же дотянулся рукой до телефона и выключил подкаст, который все равно болтал впустую. — Я знаю, ты просил оставить тебя в покое. Но я не могу больше смотреть на это, — мягко начала она. — Нужно как-то выходить из этого состояния. — Я пытаюсь, — пробурчал он. — Нет, не пытаешься. Ты просто лежишь на полу и смотришь в потолок целыми днями. — Я пытаюсь восстановиться, — с нажимом повторил он. Ринко глубоко вздохнула и убрала прядь за ухо. Рема скучающе проследил за ее рукой и внезапно заметил, что ее коса стала гораздо белее, чем он помнил. Он нахмурился и вгляделся в ее лицо, неожиданно увидев, что его мать сильно постарела: в уголках губ залегли морщинки, а глаза стали более тусклыми, чем он помнил. Вообще-то ей было всего чуточку за пятьдесят, а в памяти Ремы ей всегда было тридцать. И когда она не занималась домом, а выходила в люди, то выглядела, как королева красоты. — Нет, милый мой. Не пытаешься, — тихо ответила она. — Когда ты пытаешься, то торчишь на корте до посинения. — Ты сама видела, что я не могу взять ракетку, — пробурчал он, всеми силами показывая, что ему не нравится этот разговор и он хочет побыстрее остаться один. — Да. Может… Может пора найти другой путь? — Как можно мягче спросила она. Рема тут же подобрался, чтобы дать ей отпор, но она положила руку ему на плечо. — Не нужно кричать. Просто послушай. Если не получается вернуться в теннис, то переключись. Найди себе занятие. Давай все же поступим в университет?.. Я собрала тебе листовки с хороших университетов Америки. Ну, или если хочешь, то можешь поехать учиться в Японию. — Я не хочу учиться, — пробурчал он. — Мы с тобой уже говорили об этом, помнишь?.. Конечно, он помнил. Когда он заканчивал среднюю школу и собирался с головой нырнуть в теннис, она посадила его за стол и потребовала, чтобы он доучился в старшей школе до начала профессиональной карьеры. Он сопротивлялся как мог и пытался поставить в пример отца, но тот встал на сторону матери и обещал лично отобрать у него ракетки, если он не доучится. Пришлось сдаться и отложить карьеру еще на время. А перед выпускным мать снова посадила его за стол и провела воспитательную беседу о том, что всегда необходимо иметь план Б. А потому, если что пойдет не так, он должен был подумать, чем бы он хотел заняться после завершения карьеры. — Я не хочу завершать карьеру, — твердо сказал он. — Дай мне еще время, клянусь, я смогу взять эту чертову ракетку в руки и снова вернуться в спорт. Мать задумчиво посмотрела на него и покачала головой: — Ты просто копия отца. Даже говоришь теми же словами. Рема нахмурился и сел по-турецки, недовольно глядя на мать. — Вот точно теми же словами, — сказала она. — Отец закончил карьеру потому, что выиграл всех, кого мог. — Ты тоже выиграл всех, кого мог, а толку? — Парировала она. — Капитана своего не обыграл в официальном матче? Насколько я помню, обыграл еще в школе. — Это другое… — пробурчал он. — Так что с отцом?.. — Травму он получил, — нехотя призналась Ринко. — В последнем матче. Это было не так очевидно для посторонних глаз, но реабилитация заняла гораздо большее время. И поэтому он придумал эту красивую сказку про «всех победил». Рема не ответил. Про полученную травму он слышал впервые, но если так подумать… Скорее всего она действительно была, но отец, как обычно, делал вид, что он единственный и непобедимый. — Когда он понял, что больше не может играть на прежнем уровне, он тоже потерял себя, — грустно отметила мать, вспоминая прошлое. Затем осторожно коснулась плеча Ремы и погладила его. — Но он смог переключиться. Начал заниматься тобой и Регой, и вернулся. Возможно, тебе стоит тоже попробовать. — У меня нет детей, — фыркнул Рема. — Возможно, стоит наладить снова контакт с той девушкой… — полушутливо ответила она. — Рюдзаки, кажется? Рема демонстративно закатил глаза. — Ты еще предложи наладить контакт с девочкой, которая мне в садике нравилась, — буркнул он. — И вообще… — Можешь наладить контакт с мальчиком, который тебе нравится, — усмехнулась Ринко. Рема уставился на нее огромными глазами, потому что каминг-аут он не собирался делать перед матерью, особенно после всех ее вздохов про внуков, которые сопровождали его последние несколько лет. — Что ты так смотришь? Я тебя как облупленного знаю, милый. Рема почувствовал, что краснеет, а потому отвел взгляд и сел так, чтобы прижаться плечом к плечу матери. Та ласково обняла его и рассмеялась. – Я... Вообще-то я не собирался рассказывать, – проворчал он. – Прости, – она погладила его по волосам как в детстве. — Я просто пыталась сказать, что любовь меняет людей и, возможно, поможет тебе найти свой новый путь. — Смеешься, мам? Во-первых, у меня никого нет. Во-вторых, я хочу вернуться в теннис. Но просто… — Просто надо встать и сделать первый шаг, — мягко ответила она. — Не ошибается тот, кто ничего не делает. А ты совершенно точно пролежал уже вмятину в полу. Отец вчера вернулся из Токио, говорит, что там как всегда жизнь кипит. Почему бы не съездить и не проветриться? Напиши своим школьным друзьям, я думаю, что они будут тебя рады видеть. Рема тяжело вздохнул и помолчал. Мать не торопила его, продолжая сидеть рядом. — Я не могу, — наконец, тихо сказал он. — Я даже не могу прочитать, что они мне там написали. — Пффф, — фыркнула мама и потянулась за его телефоном. — Давай я тебе прочитаю. — Что?! Нет! — Рема попытался выхватить телефон, но у него не вышло. — Если ты боишься смотреть сам, то я могу прочитать тебе вслух. Ну или удостовериться в том, что там нет ничего обидного, и сказать тебе об этом, — одной рукой она отпихнула сопротивляющегося Рему, а второй разблокировала его телефон, умудрившись подсунуть фейс-айди ему в лицо. — Эй! Мама! Не смей читать мои переписки! — О, смотри, Момоширо, — улыбнулась та, найдя один из верхних чатов. — Прекрасный друг, между прочим. Помню, что всю среднюю школу он у нас на веранде протусил, а все старшую вы висели ночью на телефоне. Думаю, что он будет рад услышать тебя. Она вернула телефон Реме в руки. — Иди отсюда! — Бессильно злясь, прорычал он. — Иду-иду, — рассмеялась Ринко, вставая. — Обед, кстати, через полчаса. Как раз успеешь прочитать сообщения и что-нибудь ответить. Рема бессильно кинул подушку ей в спину, но та прилетела в закрывшуюся дверь. Не собирался он читать никакие переписки с друзьями. Но взгляд предательски упал на экран, где от Момоширо была куча непрочитанных сообщений. Он писал раз в несколько месяцев с самой травмы, все еще надеясь на то, что Рема найдет в себе силы ответить когда-нибудь. Рема открыл галерею их чата и начал листать старые фотографии. Их было не очень много, потому что после окончания средней школы он уехал в Америку, возвращаясь в Японию только в тренировочный лагерь U-17, который проводился каждой весной перед началом учебного года. В галерее нашлась фотография их команды с первого чемпионата Ремы, как представителя старшей школы. Он улыбнулся, вспомнив этот триумф. Он успел соскучиться по Японии за год отсутствия, а еще это был последний совместный U-17 с его сенпаями, бывшими старше на два года. Капитан так и продолжал представлять Германию и оставаться их соперником, но Атобе Кейго блистал в роли лидера японской сборной, и Рема помнил, как его уважение к этому человеку выросло еще больше за последний совместный чемпионат. Он улыбнулся, вспомнив, что где-то на кортах лагеря потерял свою уверенность в собственной гетеросексуальности, потому что чертов Атобе был шикарен даже когда проиграл ему в тренировочном матче. Особенно когда проиграл. Рема с улыбкой вспомнил, как тот небрежно вытирал пот краем футболки и тяжело дышал, а сам он не мог оторвать взгляда от тонкой талии, плоского живота и выпирающих тазовых косточек. Атобе, конечно, не подозревал, что стал частым гостем фантазий Ремы, а у него тогда не нашлось мужества сказать. Да и как сказать этому парню, что Эчизен видит его в своей постели разгоряченного от удовольствия? Особенно положение Ремы усугубляло то, что в тот год им выделили одну комнату. Интересно, как он там? В профессиональный теннис не вышел, значит, наверное, заседает в кресле где-нибудь в небоскребах Маруноути и живет своей прекрасной привилегированной жизнью. Кинтаро, например, продолжал играть, но никак не мог забраться выше десятых позиций рейтинга. Впрочем, похоже, что его это не расстраивало. Кайдо, Кикумару, Оиши и Фудзи бросили теннис и занялись другими делами. Така-сан, конечно же, унаследовал суши-ресторан от отца. Юкимура продолжал, а Санада нет. Что там с ребятами из остальных школ и команд уже и не упомнить… Интересно, они собираются в Токио на теннисные игры или просто посиделки? Или уже забыли о существовании друг друга и отдалились, как сам Рема? Тедзука периодически уходил на реабилитацию, потому что локоть продолжал его беспокоить, но теннис бросать не собирался. Последний раз Рема у него выиграл в U-17, но выйдя на профессиональный уровень, пересекался с ним нечасто, а все матчи были не в его пользу. Это подстегивало его интерес и азарт, заставляя двигаться вперед. Несмотря на то, что Рема со старшей школы полностью вернулся в Америку, он продолжал представлять Японию на соревнованиях. Он закрыл глаза на несколько мгновений, а затем снова посмотрел на фотографию. Закрыл ее и выключил телефон. Он все еще был не готов вернуться, хоть ему и хотелось. Еще через десять минут его позвали к столу. Спустившись, он удивленно уставился на макушку Реги, сидевшего к нему спиной. — А ты что тут делаешь? — Спросил он вместо приветствия. Брат обернулся и тут же заулыбался во все тридцать два зуба так, что Реме стало кисло во рту. — И тебе привет, малявка. Я ухаживаю за нашим стариком, пока ты мотаешь сопли на кулак в своей комнате. — Во-первых, я тебя перерос, придурок, а во-вторых, скорее ты на нервы отцу действуешь, — Рема сел напротив него и тут же получил тычок ногой в лодыжку. Они принялись пинаться под столом, как в старые добрые времена, пока Рега случайно не стукнулся коленкой, заставив всю посуду звякнуть. — Молодые люди! — Окрикнула их Ринко, заставив обоих вжать голову в плечи. — Извините, тетя Ринко, — Рега лукаво улыбнулся, сложив руки в извиняющемся жесте. — Он первый начал. — Что?! Ты первый меня пнул! — Возмутился Рема. — Мальчики! — Снова рявкнула Ринко. — У меня от вас в ушах звенит, словно на двадцать лет назад вернулась. — Ну так хорошо, — заметил Рега. — Я как раз и смотрю, что посвежели вы как-то, помолодели в последнее время. Мать немного зарделась от комплимента, но Рема точно знал, что брат просто преувеличивает. Мама не молодела, скорее наоборот два года его травмы сделали ее старше, чем она могла бы быть. Но он все равно ободряюще улыбнулся ей. — О, все здесь, — в комнату зашел отец и, чмокнув жену в щеку, сел на свое место. — Отлично. Тебе сувенир, кстати, — он достал из рукава своей юкаты жестяную банку Понты и поставил перед Ремой. — Спасибо, — улыбнулся тот, тут же подхватив банку и получив от матери полотенцем по рукам. — Ай! — Поешь сначала, а потом пей газировку, — отчитала она его под смех Реги. — Мне двадцать пять лет, делаю, что хочу! — В моем доме тебе всегда пять, так что положи банку и возьми в руки вилку, — парировала мать под общий смех остальных. Он тяжело вздохнул и все же отставил банку. Ужасно хотелось снова попробовать любимый вкус, так, что во рту слюна накопилась. Не к месту он вспомнил несчастного Хорио, протащившего в тренировочный лагерь целую сумку Понты, и улыбнулся. Затем сообразил, что происходит, и посмотрел на ухмылявшегося отца. — Ну и что ты делал в Японии? — Спросил он совершенно обыденным тоном. — Спасибо, что спросил, — хохотнул отец. — Проходил собеседование. Следующей весной еду тренировать сборную Японии на U-17. Рема вытаращился на него: — Ты же говорил, что в гробу видел U-17? — Передумал, — как ни в чем не бывало ответил тот. — Но мне нужно закончить здесь кое-какие дела перед отъездом, так что ты поедешь первым приводить в порядок наш дом. — Чего?.. — Нахмурился он. — Того. Я и Нанако попросил, она согласилась помочь, но у нее немного времени из-за работы. А ты свободен, так что будешь работать на благо семьи. — Стоп, — Рема поднял руки. — Я вообще-то совершеннолетний и могу сам определять, чем я буду заниматься. — Еще пара месяцев в комнате в обнимку с джойстиком, и ты окончательно растолстеешь, малявка, — парировал Рега. Рема послал ему убийственный взгляд. — Я тоже поеду, — подала голос мама. — Но позже, вместе с отцом. Мы решили, что хотим вернуться на несколько лет домой. Ты, конечно, можешь остаться здесь, но, я думаю, что это будет хорошим поводом развеяться. — Этот тоже едет? — Рема кивнул на брата. — Я подумаю, — отозвался Рега. — У меня еще дела здесь, их за пару месяцев не закончишь. Рема поджал губы. Похоже, за него уже все решили. Но он, пожалуй, и не был против. Действительно, сидение в комнате влияло на него негативно, а если ему придется сделать первый шаг самому, то почему бы не сделать его сейчас? — Хорошо, — кивнул он. — Я готов поехать. *** Выйдя из самолета в аэропорт Нарита, он тут же почувствовал тягучую влажность никак не хотевшего отступать лета. Он моментально вспотел под футболкой и захотел выпить чего-нибудь холодного. Как обычно, сентябрь в Токио был скорее летним месяцем, а не осенним. Тайфуны, мешавшие воздух, как миксер, в этом году запаздывали, а потому на улице жара стояла, как в сауне. Табличка "С возвращением!" на японском и "Добро пожаловать!" на английском при выходе из трапа приятно отозвалась в его сердце. Рема быстро прошел пограничный контроль, забрал свой чемодан и вышел в зону встречающих. Он попросил Нанако не приезжать за ним и планировал добраться домой на электричке. Со всех сторон непривычно лилась японская речь, везде было чисто, а окружающие были предельно вежливы — те самые японские стороны, которые тут же бросаются в глаза иностранцам. Найдя автомат с напитками, Рема купил себе пару банок Понты и, открыв одну, с наслаждением отпил. «С возвращением домой», — подумал он. Начиналось все не так уж и плохо. Экспресс отходил от станции через двадцать минут, и он как раз успевал. Еще раз проверив, все ли на месте, он спустился на станцию, купил себе билет и уже через пару минут сидел в поезде, разглядывая окружающий его мир и заново вспоминая его. Он чувствовал приятное удовлетворение и мысленно поблагодарил мать, что та настояла на скором отъезде. Открыв мессенджер, он написал родителям и Нанако, что все в порядке. Затем задумался, глядя на чат с Момоширо. Он так ничего и не написал ему, хоть и был уверен, что старый друг тут же поддержит его. Он не знал, как правильно начать. «Привет, я вернулся»? Глупость какая. «Извини, что давно не писал»? Рема закрыл глаза, чувствуя себя дураком. Рисовые поля Нариты постепенно сменялись городской застройкой до тех пор, пока грань между городами не потерялась, сливаясь в единый массив зданий. Дорога до дома заняла чуть больше часа, а он так и не придумал, что написать. Нанако сегодня была на работе и обещала приехать к нему вечером, так что у Ремы еще было время побыть в одиночестве. Уже зайдя в дом и оставив вещи у порога, он наконец снова открыл чат с Момоширо и написал короткое «я в Токио». Звонок последовал через минуту. — Эчизен, ты серьезно в Токио?! Вот так вот, без предупреждения? — Рема даже проверил не стоит ли у него режим громкой связи, так громко Момоширо возмущался. — Я тоже рад тебя слышать, — ответил он и действительно включил динамик, потому что ходить по дому в обнимку с телефоном было неудобно. Он сунул его в задний карман джинсов и огляделся, с ностальгией улыбаясь. Дом был прибран, а на тумбочке в прихожей стоял небольшой букет в вазе и открытка «с возвращением». Рема знал, что Нанако недавно заглядывала, чтобы проверить все ли в порядке. Внутри было душно и пахло горячим деревом, так что Рема поморщился и вытер выступивший пот локтем. — И когда ты вернулся?! — Вот только домой зашел, — он скинул кроссовки и направился внутрь, оставив свою сумку на пороге. — А у тебя как дела? Сможем встретиться? — А ты надолго? — Подозрительно спросил Момо. Голос его почти не изменился, отметил про себя Рема. И внешне он скорее всего все такой же. Сам Рема тоже не особо изменился, разве что за старшую школу вытянулся, перестав смотреть на окружающих снизу вверх. — Пока не знаю, — честно ответил он. — Без планов. — Я готов встретиться завтра и устроить тебе головойку за радиомолчание, — с готовностью сказал Момоширо. — Договорились, — фыркнул Рема, уже представляя, как его зажимают в сильных дружеских объятиях и треплют волосы. — Как всегда, по бургеру и в теннис? Рема вздрогнул. Он не нашел в себе силы взять с собой сумку с ракетками. Он в жизни не выходил из дома без ракетки, но последние два года подкосили его. Как бы позитивно он не отнесся к смене обстановки, это не означало, что он сможет все исправить по щелчку пальцев. — Момо, извини, но без тенниса, — медленно сказал он. — … — в трубке сконфуженно замолчали. — Прости. Ты еще не восстановился? Физически он восстановился, а вот морально… Это было так сложно объяснить, что Рема всерьез задумался о том, чтобы просто положить трубку и сбежать от разговора. — Ладно, без тенниса, так без тенниса, — уже легко переключился Момо, позволив ему незаметно выдохнуть. — Тогда вместо бургерной предлагаю бар. — Я не пью, — прервал его Рема, внутренне вздрогнув. Из-за чертового алкоголя в крови все и произошло. Он превратил небольшую компанию друзей в полных придурков, которым море по колено. Результат он до сих пор расхлебывает… Сколько же ему нужно будет объяснить старому другу… — Ну тогда якитори, — не сдался Момо, в этот раз уже без драматической паузы. — Или ты теперь вегетарианец? — Со мной не настолько все плохо, — закатил глаза Рема. — Я согласен на якитори или бургеры или куда ты там собрался меня вести. — Только без алкоголя и тенниса, — поддакнул Момоширо. — Да. Во сколько ты освободишься и куда мне подъехать? Они еще пару минут решали, где и как встретятся, а потом Рема отключился от звонка и остался один в доме. Он еще раз огляделся и глубоко вздохнул. Душно. Нужно было включить везде кондиционеры. Он прошел на кухню, заново вспоминая время, проведенное здесь. Фактически, он жил в Токио только три года средней школы, в старшей школе же приезжал только на U-17, а остальное время проводил в Америке. Рема везде был дома и везде же чужой. Для иммигрантской Америки семьи как у него были нормой, а с детства он был билингвом — дома родители говорили на японском, а мир вокруг на английском. Отец был из тех иммигрантов, которые не стремятся влиться в местную диаспору, и предпочитал жить по правилам страны, в которую иммигрировал. Но в этом смешении культур можно было быть удивительно одиноким — Рема заметил еще в школе. В Японии же он вроде был дома, внешне такой же, как и все, но его характер и воспитание разительно отличали его от окружающих. Он мысленно благодарил отца за то, что тот отправил его в Сейгаку — если бы не доброта и терпеливость основного состава команды, его бы или вышвырнули из клуба, или указали бы на место. Рема вспомнил историю, которую слышал от ребят из Хётэя — Атобе Кейго, который тоже провел детство заграницей, буквально перевернул клуб вверх дном и вызвал на матч каждого недовольного тем, что мелкий шкет пытается поменять правила. У самого Ремы не было столько упорства и желания влезть в жизнь окружающих, так что он бы просто ушел в частный клуб в похожей ситуации. Для него теннис всегда был прежде всего индивидуальным спортом, а не командным. Всю прелесть работы в команде он познал только благодаря Сейгаку. Он нежно улыбнулся, проведя рукой по столешнице, и вышел обратно в коридор. Японский дом у него ассоциировался прежде всего с Нанако — его двоюродной сестрой, старше на семь лет. Когда он учился в средней школе она приехала в Токио для учебы в университете и жила с ними. Сейчас Нанако уже давно закончила обучение и работала в местной мэрии, но Рема не был уверен на какой должности. Как он помнил из сбивчивых рассказов сестры, каждый год их переводили в другой отдел для лучшего изучения специфики работы. Сам Рема собирался быть профессионалом, и только поджопник мокрым полотенцем от матери заставил его не бросить школу в свое время и уйти полностью в спорт после получения аттестата. И все эти годы она продолжала капать ему на мозг на тему образования, а Рема отмахиваться. Сейчас он думал о том, что стоило придумать запасной план заранее. Но добровольно признаться, что мама была права? Да никогда в жизни. Он поднялся в свою комнату, и его сердце ёкнуло, когда он увидел рядом с кроватью старую лежанку Карупина. Кота не стало еще четыре года назад, и в глубине души Рема до сих пор полностью не оправился от этой потери. Карупин прожил с ним бок о бок большую часть жизни. Отец в свое время принес кота из зоомагазина и вручил Реме «вместо старшего брата». Это было после того, как отец проиграл в суде, и опеку отдали тете Реги, так что ему пришлось уехать и оставить после себя только воспоминания об их общем детстве. Рема не мог смириться с этим и неделями ходил несчастным. Он плохо заводил друзей, а потому старший брат, который с удовольствием проводил с ним время, был мальчишеской мечтой, которую взрослые у него отняли. Карупин, конечно, не заменил ему Регу. Но он был верным другом. Рема сел рядом с лежанкой и аккуратно погладил ее, грустно улыбаясь. Карупину не было замены, и он не собирался заводить нового кота. Карупин ушел в Америке, а здесь остались его вещи, выкинуть которые у Ремы не поднялась бы рука. Он снова встал и намеренно отвернулся от лежанки, чтобы не расстраиваться еще больше, и взглядом наткнулся на свою старую ракетку, висевшую в чехле на стуле. Она была уже старой и облупившейся, нужно было менять грип и перетягивать струны. Он снял ракетку со стула и расстегнул чехол. Провел пальцами по практически стершемуся рисунку на струнах. Это была его первая взрослая ракетка, внезапно вспомнил он. До этого отец всегда сам давал и выбирал ему ракетки, но именно эту они пошли выбирать вместе и решение о том, какую именно они купят, принадлежало Реме. Он вспомнил отголосок предвкушения и радости от того, что отец, обычно смотревший на него немного свысока, в тот день обращался с ним как с равным. Рема аккуратно вложил ракетку обратно в чехол и повесил его на спинку стула, а затем сел на свою кровать, продолжая бездумно оглядывать комнату. Прямо сейчас он был не готов, но стоило попробовать выйти на корт за храмом и просто поотбивать мяч. У него должно получиться. Главное, не торопиться на этом сложном пути возвращения.