Ад носит её лицо

      Феликс ворвался в замок, и тяжёлые двери, пропитанные древнейшими письменами, разлетелись в стороны, едва он взмахнул рукой. Стражники кинулись к нему, пытаясь преградить дорогу, но он даже не замедлился. Новая сила, бушующая в его венах, сорвалась с пальцев серыми, дикими потоками магии и впечатала их в стены, распластав беспомощными тенями по резному камню.       «Не мешайте!» — Звучал его голос без слов в их головах, сдерживая их желание бороться.       Он не задумывался, откуда знает дорогу к её личным покоям. Его ноги сами несли его через тёмные коридоры, мимо изумлённых и испуганных слуг, мимо демонов, которые прятались по углам, не решаясь преградить путь этому существу с горящими глазами и сердцем, полным решимости.       Коридоры сменялись лестницами, двери распахивались перед ним сами, словно сам замок ждал его возвращения. Его дыхание было рваным, сердце колотилось, в голове звучало её имя — снова и снова.       Он толкнул последнюю дверь и вошёл в покои Никсарии, словно буря, ворвавшаяся в храм.       Она стояла в центре комнаты, её серебряные волосы ниспадали по плечам, а взгляд был спокойным, изучающим. Подле неё дроу шагнул вперёд, в его глазах сверкнула угроза, но Феликс поднял руку, не глядя на него:       — Не надо, Кел’атар.       Голос его был низким, тяжёлым, полным власти ему совсем несвойственной, и дроу замер, удивлённый переменой недавно сломленной души.       Никсария не шелохнулась.       Феликс шагнул ближе. В его взгляде не было ни колебаний, ни сомнений, только дикое, голодное признание. Он вытащил из кармана ошейник, и не сводя глаз с её лица, медленно, словно ценнейшую реликвию, надел его на себя.       Магии в артефакте уже не было и Феликс понял это, защёлкнув металл на смеси кожи и бархата, но… был символизм.       — Кого я обманываю? — прошептал он, и голос его был грубым, хриплым от эмоций. — Я пришёл сюда в поисках ответов, но мой ответ — это не смертные утехи.       Он шагнул вплотную к ней, его глаза горели, неистовые, одержимые ею.       — Ты знаешь это. Ты всегда знала. Иначе бы не рискнула всем, что у тебя есть… своим народом, своей жизнью… чтобы спасти меня.       Ещё вчера Феликс бы не узнал себя, вымаливая прощение у Великих Богов за постыдные мысли. А сегодня он настолько преисполнился решимости уцепиться за бесконтрольное желание быть с ней, что будто и забыл кто она.       — Это все ТЫ! — Его слова прозвучали как обвинение. Дикое и несвойственно злое существу его вида, но в действительности он лишь пытался оправдаться за порыв, за желание того, что собирался сделать.       Он ринуля к ней, схватил за затылок, пальцы тут же впились в шелковистые пряди её волос, притягивая её лицо к своему. Её глаза вспыхнули удивлением, уязвимостью и чем-то более глубоким, тем, что она до сих пор скрывала даже от себя самой.       — Дитя света, ты… — начала она, но он не дал ей сказать.       Феликс украл её удивлённый вдох своим ртом и, пожалуй, её губы были вкуснее даже самой чистейшей Божественной Силы. Он вдруг осознал, что голод по её образам из его грязных фантазий, не шёл ни в какое сравнение с жадностью, вспыхнувшей теперь, когда на языке расцвёл вкус её тёплого, скользкого языка.       — Г–госпожа… — Феликс не узнал свой скулящий голос, когда нагоняющая ужас владычица вместо попытки наказать его за дерзость, медленно обвила своими когтистыми лапами его худое тело, задев пальцами чувствительные перепонки крыльев. Он вздрогнул и обнял свободной рукой её тоже, когда почувствовал чешуйчатый хвост, обвивающийся вокруг его бедра и поглаживающий его ягодицы кончиком.       Она целовала его.       Жадно и почти больно. Острые клыки царапали нежную кожу его губ, а горячий язык демоницы обвил его собственный, высасывая его магию, страсть и жизненную энергию. И он был счастлив отдать ей это.       Когда его колени подкосились а глаза начали тускнеть, он вдруг почувствовал резкий рывок за волосы. Никсария дёрнула его голову назад, отрывая от поцелуя, и прижалась губами к его уху, шипя, словно разъярённая змея:       — Думаешь, одного желания достаточно, чтобы греть мою постель, падшее создание? — Когти ласкали перепонки его дрожащих крыльев вопреки угрозе в её голосе. — Ты слишком слаб, чтобы выдержать меня.       Её голос был низким и опасным, от него по коже пробежали мурашки, и Феликс с трудом сглотнул, ощущая, как его сердце забилось быстрее. Но вместо страха в его глазах вспыхнул огонь уверенности.       — Если бы я был таким слабым, — выдохнул он рвано, с лёгкой дрожью в голосе, — ты бы не рисковала своим народом, чтобы спасти меня от гнева Небес, Госпожа…       Её зрачки сузились.       В глазах вспыхнуло нечто древнее — не просто ярость, а первобытный, подавленный инстинкт, от которого даже дьяволы старались держаться подальше. Слишком долго она терпела. Слишком долго держала себя в руках. И теперь вот он, этот мальчишка, смотрит на неё снизу вверх, с этой своей тихой, едкой уверенностью, словно уже знает, что она, та кто послала к чёрту небеса и возглавила Чистилище, принадлежит ему.       Он не имеет права так смотреть.       Её хвост, до того мягко ласкавший его, в одно движение ринулся наверх и обвился вокруг его шеи туго, хищно, точно змея. Феликс захрипел, но не отшатнулся. Даже не дёрнулся.       Она взревела, в голосе не было внятной речи, только рычащее «Довольно!». В одно движение её мощный хвост поднял его в воздух, будто он весил не больше пера, и прижала к ближайшему изукрашенному резьбой столбу.       — Ты… раздражаешь, — процедила она, её губы были в сантиметре от его, а глаза горели. — Ты даже не понимаешь, насколько!       Её когтистые пальцы задрожали от желания вонзиться в полусмертное тело и одним движением уничтожить то, что мешало ей спать последнее время. Когти впились в его одежды, оставляя тонкие, кровавые царапины под ней, но Феликс только выдохнул ей в лицо, дрожащий, одурманенный, но не сломленный.       — А ты… красивая, когда злишься, — эта надменная хрипотца в голосе… этот чёртов блеск в глазах, эта… нежная улыбка и даже эти веснушки!       Чертовски.       Её.       Бесили.       Она зарычала, ещё сильнее сжав хвост вокруг его горла, и тут же отпустила, будто обожглась. Его кожа горела от её прикосновений, а щёки покраснели от резкого прилива кислорода, или… от возбуждения? Никсария же закипала, чувствуя, как магия в ней жаждет больше, чем власти.       Жаждет вкуса.       Феликс медленно сполз вниз, оседая на колени. Он несколько секунд позволил себе отдышаться, пряча улыбку в созерцании пола, после чего, вскинув лицо, прошептал:       — Признай… ты желаешь меня.       «Нет!», — хотела закричать она.       «Да…», — шептало её тело.       И это бесило её до дрожи.       Потому что он был не просто красив — он был прекрасен до омерзения. Своей нежностью. Своей верой. Своей готовностью лечь в пасть монстру, чтобы быть пережёванным, скуля от удовольствия.       Глупец, ГЛУПЕЦ!       Никсария с силой толкнула его за колонну, и спустя пару шагов он рухнул на меховое покрывало, тут же приподнимаясь на локтях, чтобы встретиться с ней взгядом. Кел'атар исчез в тенях.       Она шагнула к нему, тяжело, угрожающе, и при каждом шаге пол под ней будто вибрировал от магии, копившейся в ней тысячелетия. Её хвост змеёй метнулся за ней, угрожающе извиваясь. Грудь поднималась в ярости и возбуждении, клыки обнажены в гримасе, в которой переплелись гнев, похоть и ненавистная слабость.       — Я хочу сожрать тебя, — прохрипела она, поднимаясь над ним. — Разорвать, обнажить до костей. Чтобы никто больше не видел твоего лица. Чтобы ты… не смел смотреть так ни на кого больше…       Феликс не отвёл глаза. Наоборот, взгляд стал гореть ярче и осознаннее с каждым её словом, так, словно этих слов он и ждал.       — Так сделай это.       Она зарычала.       Глухо и хрипло, точно зверь, которому слишком долго не позволяли охотиться, и которого теперь выпустили на свободу — в мясо, в кровь, в добычу.       Одно мгновение и он снова под ней. Шлёпнулся на ворох шёлковых простыней и мягких подушек, крылья нелепо раскинулись в стороны и подмялись, а над лицом — вихрь из серебристых волос, спутавшихся, пахнущих жаром и магией, обрамляющих её лицо, что исказилось злобой и чем-то более опасным.       Вожделением.       И прежде чем Феликс успел вдохнуть, её язык с гортанным клокотом вторгся в его рот. Грубый, жадный, растаскивающий. Он всхлипнул ей в рот, ртом полным её вкуса, и судорожно обхватил её за талию, крепко, как за единственную реальность в мире, который уже подрагивал по краям зрения.       Она высасывала его. Его язык, его магию, его волю.       Он захлёбывался в ней, утопая, как в вязкой тьме. Ни неба. Ни дна. Только жар её тела, хватка хвоста и шепот её мыслей, будто она уже знала, как разломать его.       Он дрожал. Он не хотел быть спасён. Он хотел быть поглощён.       Она оторвалась от его губ, выдохнув жарко, с хищной насмешкой на окровавленных губах. Её язык соскользнул по его щеке, по подбородку к шее, к месту, где его магия пульсировала сквозь кожу. Облизнула, жадно, с шипением, как дикое животное, вылизывающее свою добычу.       Шорох ткани и её платье сдвинулось. Когти врезались в его кожу, оставляя длинные багровые полосы, а хвост уже обвивался вокруг его бёдер, сжимающийся всё туже.       — Боже, да… — выдохнул он, хрипло, низко, жалобно.       — Чувствую, — она зашептала в его ухо, и жар её дыхания прошёлся по его шее, запретным, щекотным обещанием, отозвавшимся в паху. — Ты пульсируешь ею. Ты весь соткан из этой сладости, Дитя Света…       — Фе… ликс… — Слабо запротестовал он, когда её язык прошёлся по его шее, и он не успел вдохнуть, прежде чем почувствовал. Как клыки пронизывают его магическую структуру. Не кожу, а саму душу. Не плоть, а свет внутри. — Назов-ви-т-е м-меня… Ннгах!       Вонзились не в плоть, а в свет, в саму суть. Он вскрикнул, выгнулся, каждый нерв в его сверхчувствительном теле словно обрёл новый смысл и взорвался.       Ощущение было… невыносимым. Его будто вбросило в вулкан и пронесло сквозь лавину одновременно. Удовольствие хлынуло по венам огненной магмой, он забился в конвульсиях, захныкал и не заметил навернувшихся слёз. Клыки вторглись глубже, и он вскрикнул, выгибаясь в её внезапно холодные объятия, чувствуя нечто гораздо сильнее чем оргазм, который помнил. Он ощущал, как из него уходит свет — не угасая, а переливаясь в неё. И она смаковала каждый глоток, как изысканное вино, с предвкушением и хищным восторгом.       — Фе-ли-икс, — промурлыкала она с издёвкой, растягивая гласные в его кожу и вонзилась в его шею снова, жадно глотая ману, кровь и постанывая от вкуса. Её хвост нашёл путь под остатками его плаща и ткнулся в его взмокшую головку, отчего член дёрнулся от удовольствия. Феликса передёрнуло, но он не сразу понял что происходит. Его ослабленные руки нашли мягкие пряди волос демоницы и вцепились словно в якорь. Он дрожал, слёзы струились по его щекам, но он держался, его кожа горела огнём, каждый нерв был оголён, а тело слабело в считанные секунды.       Тонкий, смягченный магией, кончик хвоста обвился вокруг его члена — туго, почти неприлично нежно. Феликс заскулил, как сломанный зверёныш, глаза закатились, тело выгнулось, а губы открылись без звука. Его член пульсировал, уже влажный, но теперь буквально истекающий под скользкими, хлюпающими движениями её придатка.       Она двигалась медленно. Как будто издевалась. Как будто хотела, чтобы он почувствовал каждый миллиметр, каждый капилляр, как тугой кожистый хвост скручивается, скользит, сжимает, отпускает — и снова.       — Ах… н-н-нет… — выдохнул он, но и сам не знал, от чего. Его бёдра дёрнулись, спина прогнулась, грудь запрыгала в дыхании.       Но он не мог не хотеть этого.       На самом деле это то, о чём он боялся даже мечтать.       Хвост поглаживал сочащийся кончик, медленно, нагло, размазывая по стволу его собственную слизь, с шумом, с хлюпаньем, с похабным звуком, от которого Феликсу стало бы стыдно… если бы не было так прекрасно.       Она не отпускала. Продолжала пить его силу, обсасывая место укуса с одержимым удовольствием.       Звуки стали мокрее. Смелее. Она довольно урчала в его шею, губами скользя по коже, разжёвывая его свет, будто он был её наркотиком.       А может, и был.       Он почувствовал это почти случайно.       Когда неосознанно спустился вдоль талии к ягодицам ладонями, чтобы… вызвать взволнованный, быстрый вдох, когда пальцы случайно задели основание демонического хвоста.       Её грозный и цепкий чешуйчатый хвост, обвивший его с чувственной силой, дрогнул, когда его пальцы, почти в бессознательном движении, скользнули ниже, туда, где гладкая чешуя соединялась с чувствительной плотью копчика. Там, где начиналось нечто живое и тайное. Никсария резко вдохнула, будто воздух в её лёгкие попал без разрешения. Её движения на миг сбились, язык остановился у его ключицы, клыки выскользнули, а ногти вонзились в его бока сильнее.       Феликс замер, а потом… сделал это снова.       Наблюдая.       За внезапной сменой температур в её глазах цвета чистейшего льда.       Словно касался нерва, который никто и никогда не осмеливался тронуть.       Никсария вздрогнула — по-настоящему. Дрожь прошла по её телу волной, словно сама магия внутри неё отозвалась, зашипела, воспламенилась. Её бедра качнулись вперёд, будто не по её воле, и в голосе, когда она вдохнула с протестом, появилось то, чего прежде там не было.       Уязвимость.       Он не отпустил.       Его ладони гладили основание хвоста, кончиками пальцев ласкали это странное, интимное место между её спиной и чешуёй, где её плоть дышала жаром, а кожа будто пульсировала от внезапного возбуждения. Хвост обвивался вокруг горячего, мокрого члена плотнее, будто стремился схватить, вобрать, соединиться. А его кончик, влажный и тёплый от его собственных выделений, тыкался в его тело — в его бедро, в живот, в пах.       А он… наслаждался этим.       — Ты… — прошипела она, голос сорвался, когти скользнули по его груди, оставляя багровые дорожки. — Ты… не имеешь права…       Он посмотрел снизу вверх и в этом взгляде не было ни извинения, ни сомнений. Только истекающий свет и открытый восторг.       Он не ответил.       Он подцепил основание хвоста, сжал в ладонях, вымял, дотронулся до промежности между её ягодицами, дерзко, грязно, непозволительно, раздражая её ещё сильнее.       Она взвыла вслух, грозно и по-настоящему, как раненая тварь в муке и наслаждении одновременно.       Юбки её зашуршали, затрепетали, когда она оседлала его, двигаясь как будто сама не могла терпеть. Её пах потёрся о его плоть, жадно, с нетерпением, а потом резко она опустилась на него, вогнав в себя до самого основания. Никаких иллюзий. Никакой ласки.       Просто — взяла.       Её лоно было огненным. Глубоким, тянущим, мокрым, будто не ждало этого всю вечность, а горело в жажде. Оно сжалось вокруг него так, что Феликс забыл, как дышать. Его крик сорвался, но сразу утонул в трепещущем вдохе, тело изогнулось, крылья распрямились и приподняли их обоих, точно в небо.       — Боже… Боже!       Это не было нежно.       Но он хотел.       Её бёдра забились, как в ритуале. Старом и древнем. Проклятом. Она двигалась, как хищник, который наконец вкусил живое мясо. Захлёбываясь от того, насколько он в ней глубок, насколько он вкусен изнутри, не только плотью, но магией, покорностью, и тем, что он сдался по собственной воле.       — Не зови богов, когда лежишь подо мной! — её грозный голос прогремел глубоко в его сознании, и Феликс сдавленно застонал, вжавшись в неё.       — Простите… простите… ннн-аагх…       А хвост не прекращал. Он скользил по телу, тёрся о живот, щекотал внутреннюю сторону бёдер, дразнил яички, нащупывая границы, лишая их. Между лаской и пыткой не осталось ни стены, ни занавеса — всё слилось.       Его крылья трепетали, перья срывались, воздух дрожал. Всё стало лёгким, весомым, нереальным. Магия демоницы пронизывала воздух, обволакивала его тело, проникала в лёгкие, будто она, насыщаясь им держала его на весу, как подношение, как подарок себе самой.       В этой дрожащей реальности, в этой точке между криком и выдохом, он ощутил, как нечто обволакивающее, горячее, плотное скользнуло вдоль спины.       Оно зашевелилось, нет, прижалось к нему, ещё влажное его соком, трепещущее от её желания, извивающееся с таким же предвкушением, как бёдра Никсарии, что продолжали обнимать его, как западня. Феликс вздогнул, обернулся, но поздно: её магия уже охватила его безвольное тело, приподпимая его талию, руки растянулись в стороны неведомой силой, а хвост медленно, лениво проскользил вдоль бедра к расщелине его задницы.       И замер на миг. Не из сомнения, а из намерения. Из садистского удовольствия выждать. Почувствовать, как тело ангела сжалось, как мурашки прошли по его позвоночнику, как дыхание сбилось от догадки. Хвост был горяч, влажен и пульсировал собственным ритмом, как второй, разумный язык желания. Он тёрся у входа, подталкивая, поглаживая, чуть вгибаясь внутрь… и вновь отступая.       Феликс всхлипнул.       Он сам пришёл. Он сам поднялся по этим лестницам, вошёл в эти покои, обнажил шею, свою душу, надел ошейник и взмолился забрать его. Его бедра дрожали, а губы шептали что-то бессвязное, безвольное, почти молитвенное.       — П-прос… — захлебнулся он.       — Поздно, — прорычала она в голос, который в другое время мог бы сдвинуть горы. — Ты пришёл сам.       И в следующий миг она вогнала хвост в него резко, грубо, по локоть страсти и власти. Преодолела сопротивление одним уверенным толчком, будто разрывала путь вглубь его тела и разума. Феликс захрипел, выгибаясь, рот раскрылся в безмолвном крике, пока мир разлетался искрами за веками.       Хвост вошёл глубоко, жгуче, заполняя его изнутри так, будто хотел выгнать оттуда свет, вытеснить остатки воли, стереть разницу между «я» и «она». Он не вонзался, он насаживал, переплетался с его нутром, дрожал внутри с безумием живого существа. Феликс судорожно дышал, повиснув на магических путях, с вытянутыми руками и открытым телом, и он не выл от боли, он стонал от восторга, как жертва, которую наконец нашли.       — Вот так, — шептала она, подаваясь вперёд, на него, утягивая бёдрами его плоть в себя до конца, до корней, до слияния. — Вот где твоё место… — и в это же время хвост начал двигаться. Ритмично, глубоко, внутрь и наружу, как древний ритуал овладевания.       Каждое движение было ударом молнии: по нервам, по дыханию, по остаткам здравого смысла. Феликс трясся, запрокинув голову, с обнажённой шеей и Никсария вонзила клыки. Словно хищница, нашедшая точку силы, она впилась в его вену с дьявольским наслаждением. Кровь, ману, свет, она тянула всё. Не по капле. Глотками. Она пила, как умирающая от жажды. Смаковала. А тело его продолжало извиваться, принимая её, отдаваясь ей, затягивая их обоих всё глубже и глубже в ритм безумия.       Он больше не контролировал ничего. Ни голос — сорвался на плач удовольствия. Ни руки — вывернуты вверх. Ни бёдра — сами двигались в ответ, принося себя на алтарь её власти. Его свет исходил паром, и этот пар оседал на её коже, делая её ещё жарче, ещё ярче, будто сам акт спаривания с ним превращал её в нечто за пределами сущего.       Он хрипел её имя. Он захлёбывался. Он стонал срывающимся голосом ребёнка и архангела одновременно.       — Нннх… да… д-д… ещё… — не в силах остановить себя, он просил. Срывался. Бредил.       Никсария лишь вгрызалась глубже. Хвост ускорялся, теперь беспощадно, вбиваясь с хлюпающим, влажным звуком, ловя каждый его стон, выжимая всё, что в нём ещё оставалось. Она тянула ртом его сущность. Поглощала его свет, пока он не остался в её объятиях пустым сосудом. Красивым, изломанным, обожаемым.       Мир сужался.       Крылья били воздух всё медленнее.       Глаза стекленели.       И лишь губы шевелились, едва слышно, между рывками, слабея:       — Д-да… все…го ме…ня… свет… имя… за… ри…х… чу… быть… тво…       Где-то на самой границе тьмы, между сдавленным стоном и последним всплеском маны, его тело содрогнулось ещё раз, судорожно, без сил, но с остаточным рефлексом желания, как у животного в последние мгновения. Он дернулся в последний раз и затих, всё ещё изнутри пульсируя внутри неё, будто не разумом, а инстинктом продолжая принадлежать ей.       Но демоница и не думала даровать ему покой.       Она рванула его к себе, целиком, вжимая в свои объятия его мягкое, бескостное, иссохшее, неживое, но… прекрасное тело. Его грудь подрагивала, то ли от последней судороги, то ли от неумолимого ритма хвоста внутри него. Хвост продолжал проникать внутрь, глубоко, по-своему жадно, словно это был язык другого рта, пьющего нектар прямо из сломленного сосуда. Кончик дрожал, втягивая себя с влажным звуком вглубь его плоти, словно не хотел выпускать ни грамма оставшегося внутри света. Её клыки были окровавлены, губы перепачканы в золоте его маны и крови, смешанных на её коже в порочной короне победы. И при этом она была восхитительна.       Словно бездна, обнявшая звезду и затянувшая её внутрь навсегда.       Её глаза были широко раскрыты не просто от возбуждения, а от чего-то глубже, древнее: жадности, первобытной, священной, как у демона, наконец заполучившего не просто жертву, а избранного. Её бёдра двигались по инерции, обволакивая его, то затягивая внутрь, то прокатываясь по телу, словно волны по умирающему берегу. Он больше не откликался. Только едва заметно подрагивал, как кукла в воде, которую всё ещё сжимает чья-то рука.       Его руки обвисли. Глаза остекленели, полуоткрытые, отражая её лицо, искажённое удовольствием. Его губы были приоткрыты, будто он всё ещё пытался вдохнуть или вымолвить последнее слово.       Она продолжала.       Продолжала насаживать его на себя, медленно, глубоко, с тягучей животной жадностью, вбиваясь в его безвольное тело, хвостом, телом, клыками, магией. С каждой секундой он становился всё легче, всё тише, всё прозрачнее. Свет его будто вытягивался через кожу и струился, поднимался к её рту, к венам, к чреву.       Никсария выгнулась. Положила ладонь ему на затылок, притянула к себе, вжимая носом в свою грудь, в мягкую кожу, покрытую следами их грязного союза. Её пальцы скользнули по его спине, задевая въерошенные перья, медленно, как у любовницы, а не мучительницы. Она обвила его хвостом крепче, прижав к себе до хруста в костях, и прошептала, почти ласково, почти с жалостью:       — Ты сам пришёл… сам…       Конечно, он не слышал, лишь податливо трясся в такт ритмичным толчкам внутри его измученной плоти.       Она вгрызлась в его ключицы опять, жадно чавкая от восторга и ускоряя придаток в его истерзанной заднице. И заурачала от удовольствия, ощущая очередные конвульсии в его теле под своими пальцами, собственной кожей.       Даже в небытие от отдаёт ей себя.       Гордый светлый вчера, теперь же — пустой сосуд. Трофей. Дар.              И в этом было нечто нечеловечески прекрасное: ангел, изломанный до предела, оставшийся красивым даже в поражении. Белая кожа с пурпурными следами укусов, крылья опущены, перья растрёпаны, глаза стеклянные, но всё ещё сияющие слабым, едва заметным внутренним светом.       Пал жертвой демона и потерял свой свет.

***

      Снег был везде. Он не бил, как песок в бурю, ошкуривая кожу. Горы стояли стеной, без вершин, без линий, будто мир сломали и высыпали из него только белое. Ветер выл низко, в груди, через кости, и Феликс не сразу понял, что это не звук снаружи, а дрожь в нём.       Он стоял на склоне. Под ногами скрипела настовая корка, пружиня и предательски трескаясь при каждом шаге. Холод был без запаха, без вкуса, кроме металлического привкуса под языком, как от прикушенной крови.       Он поднял взгляд. И кого-то увидел.       Вдалеке, ниже по склону, белая точка в белом мире. Девочка. Маленькая, лет четырнадцати, в густой шубке до колен, с меховым капюшоном, так плотно обрамляющим лицо, что его не разглядеть. Сапожки тонут по щиколотку и оставляют цепочку неглубоких следов, которые тут же съедает метель. Она бежит. Не блуждает, а, скорее, спешит, как будто знает, куда, и куда ей нельзя опоздать.       Феликса накрыло чужим, острым, неуместным среди этого холода чувством — тревогой. Рефлекторной, безусловной, такой, что в груди больно сжалось. Ребёнок в такой буре погибает быстро. Очень быстро. Ноги сами сдвинулись с места.       Он расправил крылья.       Метель ударила сверху, как тяжелая рука. Перья звякнули, иней слипся, вмёрз в опахала. Воздух вязал плечи, сгибал лопатки, давил вниз, как невидимая печать. Он пытался взмахнуть ещё раз и снова провал. Будто небо зимой стало водой. Ещё. Ещё. Никак.       — Эй! — голос унесло ветром, как сор.       Он побежал.       Бег в снегу — дело трудное. Ноги двигаются, лёгкие горят, дыхание рвётся белыми парными рывками, а дистанция не сокращается. Девочка осталась на прежнем расстоянии — то близко, то дальше, как мираж. Иногда её прятала пелена, и сердце Феликса проваливалось — вдруг пропала, вдруг свалилась в каменную пасть трещины, вдруг соскользнула на скрытый под снегом обрыв. Он ускорялся, проваливался по колено, выдирал ногу, снова бежал. Сон подменял перспективу. Горизонт то ехал к нему, то уходил, снежные пики становились то зубами, то следами зверя. Временами ему казалось: он уже догнал — вытяни руку, и ладонь ляжет на чужое плечо. Но стоило поднять руку, пальцы чиркали пустоту, а девочка оказывалась на несколько шагов дальше, а её маленькая, упрямая спина вздрагивала от порывов ветра, но не останавливалась.       — Стой! — Он попытался крикнуть громче, сорвал голос. — Там опасно!       Снег ответил сухим свистом. Ветер перелистнул склон, подняв на миг веер снежной пыли и Феликс увидел: внизу, поперёк пути, идёт сероватая морщина — карниз, пустота под тонким настом. Она бежит прямо к нему.       Он рванулся. Колено хрустнуло о лед, ботинок соскользнул, и он едва не прилёг грудью в сугроб. Поднялся, продолжил, не чувствуя пальцев. В глазах плыло, небо вдруг дрогнуло, и по снежной пыли прошли два бледных блика, как по воде.       — Девочка! — сорвалось у него. Глупое слово. Не имя. Не заклинание. Но другого у него не было.       Она услышала.       Он почувствовал, как напряжение в её спине изменилось. Мелькнула тонкая рука, прижимая полы шубы к телу, шаг на секунду замедлился. Ещё один. Она дошла до кромки, туда, где снег светлее и пустота под ним. И в этот момент обернулась.       Капюшон сорвало рывком ветра. Мех рванулся в сторону, мелкий снег влетел ей в лицо. Феликс увидел волосы — длинные, оживлённые метелью, серебристые, как свежий иней на стальном клинке. Они прилипли к щеке, к вороту шубы, переломились в воздухе, оставив на белом фонаре метели тёмную, почти ртутную линию. Лица не видно. Вьюга вязала черты, как кружево, оставляя пустоту там, где должны быть глаза.       Мгновение растянулось.       Ему показалось, что в этой пустоте кто-то смотрит на него. Не ребёнок, а знание. Как будто в этой тонкой фигурке стояла не девочка, а ответ, который он ещё не научился читать.       Снег сорвался плотной стеной. Он моргнул и всё рухнуло: звук, свет, расстояние. Он сделал последний рывок, не думая уже ни о карнизе, ни о ногах, ни о дыхании. Тело, сорвавшись с места, влепилось в белизну. Воздух врезался в грудь ударом, как плоский камень. Мир погас.       Он резко сел на кровати, как вынырнувший из-под льда.       В тишине звенели уши. Комната дышала теплом, пахло железом и шёлком. Под пальцами ощущался мягкий матрас, под ладонью — пустота. Он один. Рот сухой, как будто он часами глотал снег. В груди — эхо бега, в горле — желание позвать опять: «Стой».       Он провёл рукой по волосами и спустился к шее, туда, где память о чужих зубах пульсировала тупой тянущей болью. И задержал пальцы. Пульс бился ровно. В темноте балдахина не было ни белого, ни серебра. Только его дыхание. И тишина, в которой что-то всё ещё стояло на грани видимости, как фигура на снегу, полшага до пустоты.       Он сидел какое-то время, слушая, как тишина перекатывается по покоям, и только после понял, что... её нет.       Запаха озона и пряной тьмы в воздухе было слишком мало, словно её присутствие выветрило сквозняком. Постель — растрёпанная, тёплая, но пуста.       Феликс выскользнул из простыней, тут же окатившись ознобом, и наугад подтянул к себе белоснежное шёлковое одеяло. Ткань потекла по плечам и спине, шуршала по коже — непривычно нежная, почти непристойная после той ночи. Он поднялся; ноги дрожали от слабости, от высоты, от того, что внутри ещё звенела чья-то магия. И всё же, что удивительно, он был цел. Как будто его сложили заново и не забыли ни одной детали.       Когда он проходил мимо высокого, как дверной проём, зеркала, поймал себя на том, что… смущается. Остановился. На стекле — он, распущенный, с растрёпанными перьями, с влажным блеском в глазах, с прикушенной губой. Белое одеяло сползло чуть ниже ключиц, и ему вдруг стало стыдно — не по-небесному, по-человечески. Не ангел. Не вестник.       Девка из людского борделя после щедрого клиента.       Мысль вспыхнула и должна была обжечь, но сердце, наоборот, стукнуло чаще, и внизу живота знакомо потянуло, как от отголоска знакомого ритма. Он отвёл взгляд и почти рассмеялся, тихо, в себя, от неожиданной ясности: он пришёл сюда сам.       Он отвёл глаза от зеркала, как от слишком честного свидетеля, и двинулся к распахнутым створкам. Балкон выходил в беспредельность. Там не было солнца, но было светло. Небо было молочным, как разбавленное серебро; свет сочился отовсюду и ниоткуда, цеплялся за карнизы, стекал по мрамору, ложился на перья тонким инеем.       Город простирался внизу — серый город без солнца, упрямо живущий вопреки. Башни росли как кристаллы, мосты тянулись тонкими лезвиями, руны светились под кожей камня. Где-то внизу прогремел глухой звон, будто кто-то чинил колокол. По площадям шли тени — крупные и мелкие, чудовища и люди, привычно перемешанные бытом. Синие чаши огня горели без дыма, ветер срывал с крыш ленты светящихся надписей и уносил их, как лёгких мотыльков.       Над куполами взмыл дракон.       Тень легла на балкон, как прохладная ладонь — огромная, спокойная. Крылья развернулись, тесня воздух, и на миг всё позвякивающее вокруг — подвески, кованые шпили, даже перья на его плечах, ответило едва слышной трелью. Феликс поднял голову, провёл взглядом за могучей спиной, испещрённой шрамами, за кольчатыми рёбрами крыла, и почувствовал, как в груди поднимается трепет.       Не страх. Не восторг. Словно эта высота, этот город на грани света и тени — его тоже касается.       Он стоял на самой верхотуре дворца Королевы Теневых Пустошей, укутанный в краденный снегом шёлк, с упрямо расправленными крыльями. Тонкий ветер забирался под одеяло, шевелил волосы и приносил едва уловимый след — смолистый, пряный, её. На балюстраде серебрилась царапина от когтя, на периле — отпечаток ладони, будто кто-то недавно опёрся, глядя туда же, в молочное небо.       — Никсария?.. — позвал он негромко, не ожидая ответа и всё равно надеясь. В ответ — только ветер и далекий удар кузнечного молота. Он сжал одеяло сильнее, чувствуя, как от прикосновения к собственному телу по коже пробегает стыдливое, горячее электричество. Сердце стучало слишком громко, как будто боялось, что его услышит весь город. Укус на шее ныл — ровно, мерно, сладко. Под ладонью — живое тепло, залегшее в груди после бури, как отголосок чьего-то чужого пульса. Он сделал шаг к перилам, вдохнул глубже — воздух был прохладный, чистый, с привкусом металла и дождя, которого здесь никогда не бывает. Внизу, за лестницами и шпилями, из арочного пролёта вышел страж и поднял голову, словно слышал его и не видел. Феликс поймал себя на том, что улыбается — едва, виновато, как ребёнок, застигнутый на высоте, где ему нельзя.       Её всё ещё не было. Но город дышал вокруг него так, будто принимал. И этот тихий приём пугал его меньше, чем собственное отражение. Он не знал, куда идти дальше — внутрь, по следу её запаха, или вниз, туда, где драконы режут молочное небо. Знал только одно: в нём всё ещё звучала та самая нота из сна, тонкая, серебристая. И от неё — от предчувствия — душа осторожно, упрямо тянулась вперёд.