Ад носит её лицо

      Он не знал, сколько прошло времени.       Может, день. Может, три. Свет за окнами не менялся, такой же молочный, без солнца, без тени, без времени. Покой постепенно перерастал в напряжение. Слуги не приходили. Никсария не возвращалась.       Феликс бродил по её апартаментам несмело, будто был гостем, которого забыли. Или пленником, которому разрешили доживать срок в роскоши. Он пил воду из хрустальных графинов, ел фрукты с подноса, но они никогда не заканчивались, словно их кто-то подменял, когда он не смотрел. Или магия делала это за него. Точно он не знал, ведь в покоях было тихо, как в склепе.       Иногда он садился в её кресло у окна, иногда лежал, завернувшись в белоснежное шёлковое одеяло, на том самом ложе, где…       «…нет, не думай.»       Он прикасался к ошейнику. Тонкому, чёрному, гладкому на ощупь. Металл был тёплым, будто в нём осталась её рука. Сигналов больше не шло. Она… не чувствовала его?       Он гладил его большим пальцем, касаясь застёжки, будто надеясь, что аксессуар снова заговорит с ним, снова отзовётся теплом в области шеи, но, увы, тишина. Внутри, снаружи, везде.       Он купался в её ваннах. Во всегда тёплых водах, глядя на алебастровые стены и отводя взгляд от зеркал, стыдливо прячась от самого себя.       Когда он вглядывался в отражение, оно казалось чужим. Он прикасался к губам, к шее, к следам клыков и шрамам от когтей, и не знал, кто перед ним. Волосы, спутанные и мягкие, крылья, вросшие в спину и сбившиеся в беспорядке, глаза… слишком живые.       Почти плотские.       На четвёртый день (или это был третий?) Феликс не выдержал.       Он стоял перед её гардеробом, вдыхающий аромат плотной ткани, пряной кожи, тяжёлых драпировок, и думал: если он уйдёт… вернётся ли она?       Он выбрал простое чёрное платье в орнаментом дворца. Безразмерное, тянущееся, с длинными рукавами. Оно пахло ею. Он стянул его кожаным поясом на талии, чтобы не чувствовать себя совсем уж девчонкой. Босиком, с распущенными волосами, он выглядел как любовник, бежавший из чьей-то постели. Или не выглядел?       Дверь была открыта, никто не запирал его, а за порогом царил гул.       Лестничный пролёт начинался с площадки, уходившей вниз винтом. Света не было, только ровный серый тон из высоких окон, как в зимней пещере. Пролёт был бесконечно огромным. Стены — гладкие, как кости древних существ, ступени — вкрадчиво гулкие под ногами. Ни одного факела, ни одной охраны. Только он. И эхо шагов.       Феликс посмотрел вниз. Падение соблазняло. Раньше он бы просто расправил крылья и спрыгнул, как делал это всегда, легко, красиво, почти гордо. Но теперь… он не был уверен, можно ли.       Он сделал шаг. Ступень отозвалась пустым звоном. Платье зашуршало о камень, и этот чуждый, постыдный звук заставил его сжать зубы. Он не знал, идёт ли вниз или вверх. Внутри башни всё было одинаково, она дезориентировала, но внутреннее чутье подсказывало, что путь этот путь всё же ведёт вниз.       Он ждал, что вот-вот ещё шаг и его схватят, закуют. Окликнут голосом, в котором будет ярость или насмешка. Но ничего не происходило.       Внезапно ему показалось, что за спиной кто-то есть. Он остановился. Повернул голову.       Тишина.       Только он. Тот, кто осмелился выйти из покоев хозяйки и не был схвачен.       Он спускался так долго, что утратил ощущение времени. Ступени, каждая из которых отдавалась в ногах отстранённым гулом, тянулись вниз бесконечным винтом, будто сама башня была петлёй, завязанной на его нерешительности. Тяжёлые стены без окон, без украшений, без признаков жизни нависали с обеих сторон, а воздух становился гуще, тише, будто замедлялся с каждым витком. Иногда ему казалось, что он уже прошёл всю башню раза два, но лестница всё продолжалась, будто время, как и архитектура этого места, подчинялись иным законам.       И вдруг внутри что-то щёлкнуло. Скромно прижатые, забытые крылья дрогнули за спиной, стряхнули пыль, натянулись. Он остановился, на мгновение задрав голову вверх: небо башни тянулось, как глотка чудовища, узкая и бесконечная.       «Почему я не летаю?»       Это был странный вопрос. Глупый. Почти обидный. Он ведь… мог?       Сомнение в горле защёлкнуло, как косточка. И всё же он разогнулся, шагнул ближе к внутреннему краю, поднял глаза и, вдохнув, прыгнул.       Камень остался позади.       Лестница исчезла под ним, пространство расширилось, и он полетел сдержанно и осторожно озираясь по сторонам. Он пролетел один виток, другой, третий и вдруг всё изменилось. Пространство раскрылось, и он понял: он давно не на лестнице.       Он был в центре башни.       Круглое пустое пространство вокруг него словно расползалось, теряло границы. Ступени исчезли. Верх и низ стали понятиями условными. Магическая иллюзия, державшая его в ловушке бесконечного спуска, растворилась и теперь он висел в воздухе, как пылинка в солнечном луче.       Перед ним, в самом центре пролёта, там, где, по всем законам архитектуры, не должно было быть ничего, выросла дверь. Огромная, из темного дерева, испещрённая рунами и трещинами, с железными петлями и массивной аркой, будто вырезанной из камня, которого здесь быть не могло. Она не парила. И не стояла. Она просто была.       Феликс отшатнулся чуть назад, потрясённый абсурдом происходящего. Ни стены, ни пола — просто дверь. Ощущение иррационального пробежало по коже.       Можно было лететь дальше. Пространство внизу уходило в тусклый свет, в туманную неизвестность, но что-то несвойственное его характеру, может зов или инстинкт, кричало: «Открой».       Он приблизился. Перья шуршали от натяжения, сердцебиение звучало в висках. Любопытство пересилило всё остальное: и страх, и усталость, и даже то странное ощущение, что он слишком глубоко зашёл в дом, где не имел права быть.       Он опустился перед ней, потянулся. Оглядел ручку из потускневшего металла, коснулся и скривился от ощущения холода и чего-то скользкого, но сжал её и потянул.       Заперта.       Ну ещё бы.       Он дёрнул сильнее. Пнул. Снова и снова, но ничего, только глухой стон дерева, упрямый, чужой, неподатливый.       — Ну же… — выдохнул он, прикоснувшись лбом к двери. Доски пахли пылью и древней смолой, как старая мебель в храме.       Он отступил на шаг. Вздохнул, расправил крылья, готовясь вновь прыгнуть в пустоту… И в этот момент дверь с грохотом распахнулась сама.       Из тьмы вылетела чья-то рука, на вид трупная, точно после бальзамирования перед погребением. Она вцепилась ему в плечо.       Он не успел закричать, его просто затянуло внутрь. Движение было резким, как удар. Мир накренился набок, и в следующее мгновение он с глухим стуком рухнул на каменный пол. Плечо, в которое вцепились, горело холодом, будто его окатили ледяной водой. Он вскрикнул, перекатился, вскочил на четвереньки, грудь тяжело вздымалась. Тьма позади сдвинулась. Он резко обернулся.       Дверь закрылась.       Феликс бросился к ней, наваливаясь, толкая, но всё без толку: тянуть за ручку и пинать её было еще бесполезнее. Ничего. Ни звука, ни следа той руки, что затащила его внутрь. Даже сквозняка не было.       Он медленно обернулся, всё ещё тяжело дыша, и рискнул осмотреться, куда его затащило это… нечто из могилы в башне владычицы Теневых Пустошей.       Помещение походило за зал, огромный, выстроенный из чёрного камня и древесины, с полками, уходящими вверх в темноту, с лестницами, перекинутыми между уровнями, и ступенями, что вели вглубь.       Часовня, или… Библиотека?       Не просто комната с книгами, а целый храм знания. Или склеп. Воздух был холодным, как в подземелье, и пахло старым пергаментом, воском, чернилами и чем-то слабым, еле уловимым запахом, что бывает на кладбище после дождя.       — Вот же вляпался… — тихо пробормотал он себе под нос, провёл дрожащими пальцами по волосам, откидывая их назад. Голос звучал глухо, чуждо в этой каменной тишине, будто сказанное не им, а кем-то другим, чьи слова всё ещё эхом дрожали в сводах. Он выпрямился, не ожидая ответа, и, обняв себя руками, чтобы согреться, сделал неуверенный шаг вперёд.       Библиотека была гигантской. Ни один храм знаний в Верхних мирах не шёл с ней в сравнение ни по высоте, не по молчаливой, почти готической тяжести пространства. Камень под ногами был гладким, отполированным веками, но местами растрескавшимся, как кожа древнего существа. Полки уходили вверх на десятки метров, исчезая в тени под сводом. Они были забиты не только книгами, но и свитками, табличками, фолиантами, пыльными кристаллами и засохшими травами в стеклянных капсулах. Между полок висели лестницы и мостки, порой деревянные, порой кованые, такие тонкие, что казались нитями, протянутыми между разумом и безумием.       Он шёл медленно, шаг за шагом, будто боялся потревожить этот покой. От ощущения давящей тишины, будто кто-то невидимый следит за ним из-за соседних стеллажей, по плечам бегали мурашки, и Феликс машинально коснулся того самого места, куда впилась холодная рука. Ощущение мороза ещё не ушло. Будто часть его всё ещё была по ту сторону двери.       Феликс вглядывался в полки, как в музейные экспонаты. Некоторые книги были на цепях, другие под стеклом, а одна и вовсе — в клетке. Он не пытался читать названия, почти всё было написано на языках, которые он никогда не видел, или на тех, что давно забыты, с буквами, похожими на когти и изгибающиеся травы. Один фолиант шептал себе под нос, другой и вовсе тихо постукивал переплётом, словно хотел, чтобы его открыли. Но он не тронул ни одного.       Далеко впереди, меж колонн и арок, он заметил тусклый свет, тёплый, как свет лампы или свеча в старом часовом механизме. Он почти не колебался: свет — значит, жизнь. А может быть, и выход. Или хотя бы что-то, что укажет путь.       Он уже собирался шагнуть вперёд, но взгляд зацепился за одно полотно, подвешенное между полками. Рама — тяжёлая, почти готическая, с тёмным орнаментом и золотыми узорами. Картина не была большой, может, чуть выше его роста, но настолько выделялась на фоне остальных, что он невольно остановился и замер подле неё.       На него смотрел демон.       Но не в классическом смысле, не чудовище с рогами, не грубый выродок без лица. А юноша. Человеческий.       Странно красивый.       Портрет запечатлел кого-то из рода демонов в чёрном капюшоне, отбрасывающем глубокую тень на его лицо, но не скрывающем его. В чёрных одеждах, закрытых до горла. С пальцами, сложенными на груди, в позе покоя, как у жреца или воина перед сном. Кожа чуть смуглая, губы — пухлые, но суровые. И глаза.       Карие. Тёмные. Умные. Полные чего-то, что он не мог охарактеризовать.       Он сделал шаг ближе, медленно, машинально, вглядываясь в черты лица и… медленно разинул рот.       Это был он.       То есть нет, не он, но… как отражение в тусклом стекле, как искажённый набросок, нарисованный чужой рукой. Черты лица — те же. Линия скул, угол глаз, пухлые губы, даже изгиб шеи и плеч. Только выражение чужое. Жёсткое. Властное. Не ангел и не служитель света. А будто… его тень.       Он отшатнулся, ощущая, как сила мгновенно отливает из ног. Мир перед глазами качнулся. Ему стало дурно, словно кто-то вывернул воздух и оставил только вонь озона и крови. Феликс прижался плечом к колонне, опуская взгляд, дыша через рот.       — Что за…? — прошептал он. — Это ещё кто?       Картина молчала. Но её взгляд… будто следил за ним.       Феликс выпрямился, подался вперёд, вновь встретившись взглядом с этим юношей, с этим отражением. В груди клокотал страх, странный, неоткуда взявшийся, но с оттенком признания.       Он стоял так ещё долго, так долго, что свет, исходивший из глубины зала, успел потускнеть и вновь вспыхнуть, как будто его источник был не лампой, а сердцем. Но портрет, этот жутко-завораживающий двойник, конечно, не отвечал и не шевелился. Лишь продолжал смотреть, будто с насмешкой.       Феликс, наконец, отвёл взгляд, заставляя себя сделать шаг, потом ещё один. Он не хотел оборачиваться. Воздух здесь был слишком плотным, чтобы дышать, но ещё тяжелее было нести этот образ в памяти: образ себя, но не себя.       Он шёл вдоль стеллажей, уставших от тысячелетий, пока тёплый свет не стал ближе, яснее. Воздух понемногу менялся, превращаясь в более тёплый и чистый. И вот, пройдя мимо последней перегородки, он вышел в огромный зал под куполом, где своды уже не давили, а поднимались вверх в витражных сияниях.       Перед ним открылся зал-пантеон, и из-за высоченных окон в цветном стекле падали алые, синие, янтарные лучи и разливались по полу, как по воде. Окно изображало сцену: битву в снегах. Демон, с распростёртыми руками, возвышался над сражением, заслоняя собой низкорослый народ, какой именно — не было понятно, возможно, людей, или же иных детей земли. С небес на них летели ангелы, искажённые, беспощадные, мечи которых сияли золотым светом. Демон сдерживал их, стоя между двумя мирами.       В центре зала возвышалась статуя, высеченная из того же чёрного камня, что и стены. Фигура мужская, внушительная за счёт доспехов, но черты лица казались андрогинными. Он стоял с опущенным мечом, вонзённым в землю, и выражением лица не яростным, не воинственным, скорее спокойным. Мирным. Рога склонились назад, как у зверя, готового отдохнуть, а не напасть. Глаза были закрыты, как у спящего. Или как у покойного.       Феликс подошёл ближе, его взгляд беспорядочно скользил по статуе. Он чувствовал, как в груди вновь поднимается странное, колющее волнение и не мог перестать кусать губы. Его взгляд зацепился за основание статуи, где была высечена табличка. Буквы — древние, но понятные, как будто магия сама переводила их в его сознании.

Никсар Элариэн

Владыка Теневых Пустошей. Хранитель этих земель.

Тьма, дарующая свет.

      Он перечитал снова. И снова. Слова не желали укладываться в голове. Слишком неуместные. Слишком… невозможные. Как ошибка в самой ткани мира.       Качая головой в растерянности, он шагнул назад один, второй раз, и внезапно плечом задел что-то тяжёлое, не успев остановиться. Падение оказалось глухим и быстрым. Позади с грохотом разлетелась на части массивная древняя ваза, затёртая временем, с рельефами, что походили на сцены жертвоприношений. Камень раскололся, и осколки разлетелись по полу, рассыпая содержимое: то ли сажу, то ли прах.       Треск вспорол своды зала. Над куполом что-то зашевелилось. Из-за витражей, будто выползая из самого неба, взметнулись тени: стая тварей, сидевших где-то на уступах купола, скрытых до этого в витражной дымке. Птицы, но не совсем. У них были рваные крылья, костяные клювы, лишённые перьев тела. Они сорвались в воздух с резким каркающим грохотом, тревожным, злобным, и с вихрем исчезли где-то под потолком, в чернильной выси.       Феликс съёжился, прижался спиной к колонне и только спустя несколько мгновений вдохнул, отмечая вновь опустившуюся на библиотеку тишину.       Он перевёл взгляд на статую. На лицо. На руки, сжимающие рукоять меча.       — Никсар?.. — тихо выдохнул, будто этот «Никсар» мог ответить ему.       Это не может быть совпадением. Слишком похоже, так ведь не бывает, правда? Никсария. Никсар. Одно — женское. Второе — мужское.       Он нахмурился.       «Но она ведь… владычица. Владычица этих земель. Сама ведь себя так называла. Её слуги называли. Всё в этом замке принадлежит ей. Даже я…»       Мысль оборвалась.       «А ты тогда кто?»       Он подошёл ближе, словно надеясь разглядеть что-то ещё, может, отпечаток, деталь, ошибку, которая объяснит всё. Но черты лица были не ошибкой. Они были… пугающе похожими.       — Он выглядит как я… — прошептал он вслух, не ожидая ответа. — Или это я… как он?       На ум пришёл портрет. Того демона, в капюшоне, с глазами, в которых отражалась не ненависть, а… знание. Не страх, а опыт. И то же самое было здесь, в этом каменном лице.       «Но почему не она? Почему не Никсария стоит в центре пантеона? Почему не её лицо увековечено под куполом, а… это?»       Он провёл пальцами по собственным губам, будто мог стереть из себя черты, что вдруг стали подозрительно похожи на камень.       «Может, это древний прародитель? Прототип? Её брат? Повелитель до неё? Нет… Если бы это было так, она не брала его имя, да? Отказалась бы от эха. А она… Никсар. Никсария. Это слишком очевидно. И странно.»       Он неловко обошёл статую по дуге, как гость, который не знает, можно ли подходить близко к хозяйской реликвии, то притормаживая, то снова двигаясь, потому что стоять на месте рядом с этим лицом и закрытыми веками было куда труднее, чем шагать. Пальцы сами тянулись к постаменту, но едва Феликс тыльной стороной ладони коснулся холодного камня, тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. Камень холодил не кожу, а нервы.       — Прекрасно, Феликс, — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как смущение из неловкой улыбки скатывается в голос. — Три дня назад ты… э… предавался… «духовным практикам» под руководством демоницы, а сегодня уже беседуешь с камнями. Достойная динамика, очень небесная.       Он помялся, переступил с ноги на ногу, поправил пояс на чёрном платье, как будто пояс мог добавить мужественности тому, кто разговаривает со статуями, и снова пошёл кругом, стараясь на этот раз не задевать ничего хрупкого. Разглядел швы доспеха, тонкую линию шеи, мягкую ямочку под ключицей и почему-то именно от этой ямочки стало волнительно. Слишком живое в вырезанном из камня.       — Хорошо. Ладно. Итак, — он откашлялся, будто произносил речь перед алтарём, — вы — Никсар Элариэн. Владыка Теневых Пустошей. Хранитель этих земель. Тьма, дарующая свет, что бы это ни значило. Всё чудесно, кроме одного… ну, пары десятков «кроме». Почему это вы дарите свет? И почему хранитель не Никсария? Почему у вас практически одно имя? И почему у вас моё… — он наклонился ближе, сдержанно фыркнул, — ну, моё всё?       Он остановился у правого плеча статуи, потом передумал и перешёл к левому, так, будто существовало «правильное» место для вопросов. Нервы предательски дрожали. Смешно: пережил ночной шторм под демоницей и её клыками, а теперь мнётся перед камнем, как мальчишка перед строгим учителем.       Чтобы отвлечься, он поднял взгляд на витраж. Панорамное окно, в которое свет заливался, как вода в чашу, снова вспыхнуло цветом. Он шагнул к нему, уже зная: в рисунке есть ответ, пусть и завуалированный. Алые переливы легли на пол, синие полосы резанули по стенам, янтарные пятна дрогнули на лезвии каменного меча; в стекле, как в застывшей буре, замерла сцена: снежная равнина, низкие фьорды льда, чёрные пятна скал, и среди них — народ.       Он вгляделся. Силуэты тонкие, вытянутые, одежда по традициям явно не людская, сшитая не по городскому покрою, а из меха и плотной ткани, отороченной рунами; луки с изгибом, какой любят мастера, что растят дерево под струну; на некоторых головах — капюшоны, но у двоих-троих из-под меха ясно проступают острые, удлинённые уши. Ветер стекла гнал к ним снег, полукружьями сияли знаки, похожие на звёздные письмена — не людские, не демонические, эльфийские.       Сверху на них падали ангелы: строгие, почти правильные линии крыльев, холодные нимбы, вытянутые клинки; и между небом и землёй стоял он, демон из камня, но живой в стекле: плащ развевается, ладонь выставлена вперёд, как щит, тёмный силуэт заслоняет белых.       Феликс перевёл взгляд обратно на табличку. Медленно, почти по слогам, прочитал ещё раз:       — Ни-кс-ар Эла-ри-эн…       Он уставился именно на фамилию, будто в ней была щель, в которую можно заглянуть.       — Элариэн… — произнёс он вслух, смакуя гласные, как чужой заморский фрукт. — Это же… эльфийская знать? Старые дома северных долин? — он, сам того не замечая, сделал ещё полшага к окну и повернулся так, чтобы табличка и витраж попали в один взгляд. — Демон с человеческим лицом, но с фамилией эльфов… — он качнул головой, недоверчиво и немного восхищённо, — …и защищает в снегу… кого? Людей? Нет. Посмотри внимательнее, доктор Феликс. Эти руны на подолах, покрой, ушки… — нервная улыбка съехала в сторону; он тихо подвёл итог: — эльфов.       Он вспомнил, как в Верхних мирах шептались о северных дворах, где холод - это не просто сезон, а, скорее, религия; о том, что у тех дворов были свои жрицы, свои клятвы и своя гордость; как их имена произносили неохотно, потому что у гордости долгая память. В голове вспыхнул образ: белая пустошь, звон льда, чьи-то серебристые волосы… Он оборвал воспоминание, потому что от этой ассоциации замутило.       Он вернулся к статуе, встал напротив, так чтобы витражные блики играли по каменным скулам, и шёпотом, уже без иронии, начал раскладывать вслух:       — Быстрые промежуточные факты: раз — три дня я один и, что, хоть и грустно, но зато я жив; два — в башне спрятана библиотека, дверь к которой открыла чья-то крайне жуткая ледяная рука; три — здесь стоит демон по имени Никсар Элариэн, мужчина с человеческими чертами и рогами, увенчанный титулами её земель; четыре — витраж показывает его щитом над эльфами, а сверху на них падают ангелы; пять — Никсария это буквально то же самое имя, только женское, но они никогда грамма не похожи!       Он на мгновение замолчал, переводя дыхание и глядя на собственное отражение в отполированном до блеска каменном лезвии.       — Выводы… лучше не спешить, — осторожно произнёс он, будто извиняясь перед самим собой. — Может быть, «Владыка» — это титул, а «Никсар/Никсария» — родовое имя, которое носит тот, кто хранит эти земли; может быть, Элариэн — это не просто род, а союз Тьмы с домами северных эльфов; может быть, это предшественник, а она — наследница или регент; а может… — он тронул пальцами ошейник на своей шее, — …а может, у скульптора очень… дурное чувство юмора, раз «владыка» тёмных земель подозрительно похож на меня.       Он глубоко вдохнул, пытаясь поймать лёгкую, практичную мысль посреди этого расползающегося мира:       — Так, рабочий план такой, Феликс: перестать спорить со статуями, найти живую подсказку. Я же не умер, да? Тут есть живые души? Другие двери? Кто-то, кто знает Реестр владык Пустошей, например? Любую запись, где объяснят, почему в пантеоне стоит он, а в замке правит она. И почему хозяйки замка на пьедестале камня нет, а твой теневой двойник — есть.       Он ещё раз глянул на витраж, где тьма заслоняла свет, и тихо добавил — уже только для себя:       — Ангелы не всегда приходят спасать…       Он как раз собирался, на вздохе, закончить свою философскую мысль, когда где-то за спиной, близко, слишком близко для пустого зала — грохнуло, будто железом стукнули о камень, и этот грохот разом сорвался на визг стекла и тонкое «аи-и-и!», переходящее в отчаянное, дрожащее:       — УАААА, ТЫ КТООО?!       Феликс дёрнулся, резко обернулся и увидел источник шума.       У края соседней ниши, где полки обрывались в широкий проход, на бок перевёрнутый оцинкованный таз ещё катился по плитам, звеня, как разбитый колокол; вокруг — россыпь осколков и разлившиеся по полу тёмные, пряные лужицы из рассыпавшихся склянок: кое-где тягуче блестела смола, кое-где шипела на камне спиртовая настойка, где-то вспухали крошечные кристаллики соли-осадки. А над всем этим — она: рыжая, пушистая, с подпрыгнувшими от испуга треугольными ушами и белым кончиком хвоста, вздыбившимся, как метёлка.       — Не наступа-ай! — пискнула она же, тут же рванув к лужице, поджала лап… стопы, подпрыгнула на одном месте, уставилась на него круглыми янтарными глазами и снова, уже отчаянно: — Кто ты вообще такой?!       Феликс автоматически поднял руки ладонями вперёд в жесте умиротворения, как тот, кто пытается успокоить испуганного зверька. Впрочем, в какой-то мере, так и было.       — Прости, — тихо, почти шёпотом, чтобы не усугублять беду голосом. — Я… я не хотел пугать. Ты не поранилась? Позволь, я…       — Не трогай! — хвост мотнулся, уши прижались, но в голосе уже проступила не только паника, сколько горе хозяйки: она оглядела поле боя, всхлипнула почти трагическим шёпотом: — Это ж смола мирры, синяя настойка дубильных, соль-оттяжка, камедь акации… о-о-о нет, меня из шкуры вывернут…       — Я могу помочь собрать… — он присел на корточки, осторожно отодвигая носком осколок в сторону, и тут же отдёрнул ногу — лужица зашипела.       — Не наступай на соль! — она повторила уже почти нормальным тоном, выставив вперед палец… коготь, — она вытянет защитный слой с плит и библиотекарь меня живьём… — она оборвала себя, выпрямилась, моргнула, будто только сейчас нашла в кадре главное, и ткнула в него пальцем. — Ты. Кто. Такой?       Феликс, всё ещё с поднятыми ладонями, попытался подобрать формулировку, которая не вызвала бы у лисички вторую волну визга, и выбрал самую честную и самую безопасную:       — Феликс. Я… заблудился.       — Заблудился, — механически повторила она, переводя взгляд с него на витраж, с витража на статую, со статуи на его крылья, которые в испуге расправились шире, чем хотелось бы; на ошейник — брови у неё полезли вверх; на чёрное платье — брови сошлись к переносице; и, наконец, обратно в лицо. — И забрёл куда? В зал Пантеона. Через служебный проход, который закрыт на три печати. Заблудился.       — Через… дверь, — виновато кивнул он. — Она… ну, просто открылась.       — Какая ещё дверь? — уши снова привстали, но теперь от недоверия.       — Которой… нигде не должно было быть, — осторожно уточнил он, чуть развёл руками. — Посреди шахты. Между маршами лестницы. Меня… взяли за плечо и втащили.       — Кто «втащил»? — она уже забыла про лужи и склянки, хвост вытянулся в линию, уши упрямо двинулись вперёд.       — Рука, — честно сказал он. — Очень холодная.       Она уставилась. На миг, совсем на миг, у неё дёрнулся уголок губ, будто мозг предложил вариант «сейчас упаду в обморок и пусть всё само рассосётся». Но вместо обморока лиса глубоко вдохнула, быстро, ловко сдвинула ножкой лужицу соли в сторону, поддела лопаточкой смолу, накрыла шипящую настойку куском промасленной ткани, и только потом, уже почти деловым тоном сказала:       — Так. Меня зовут Севра Пеплохвост, младший хранитель реставрационного зала Дома Сумеречных Рукописей, — она гордо дёрнула подбородком и тут же скривилась на разбитые банки. — И если ты правда «заблудился», то это самое красивое «заблудился», которое я слышала. Потому что Дом Сумеречных Рукописей находится у Пепельной Арки, через три квартала от Ветрорезной набережной. А твоя милая башня где?       — Эм… во дворце?       — На Верхнем шпиле у Дворца? — она сузила глаза. — А как ты сюда пролез?       Он моргнул.       — Пепельная Арка… — повторил он, словно пробуя географию на вкус. В груди прохладно ёкнуло: это не подземный зал дворца; его действительно перебросило через город. — Я… правда не знаю. Дверь открылась, я вошёл, дверь закрылась. Прости.       Севра на пол тона смягчилась, не настолько, чтобы доверять, но достаточно, чтобы перестать шипеть. Она поправила сбившийся платок на шее, цыкнула на хвост, который продолжал жить собственной жизнью, и, наконец, выдала вердикт:       — Ладно, Феликс-который-заблудился-через-дверь-которой-не-было. Сейчас ты ставишь крылья вот так — она руками показала: сложить и прижать, — наступаешь строго туда, где я скажу, ни на соль, ни на смолу, ни на настойку, и не дышишь на древние переплёты. Потом мы идём к старшему хранителю. Он любит вопросы про «двери, которых нет». Он вообще любит всё, чего нет.       — Я… с радостью, — кивнул Феликс, послушно прижимая крылья и перенося шаг туда, куда она ткнула пальцем. — И… ещё раз прости за… — он посмотрел на поле бедствия. — Я помогу убрать?       — Ты не умеешь это убирать, — отрезала Севра, но без злости. — Это всё химические… ну, колдовские штуки для снятия лака и протравы. Если ты их «поможешь убрать», я лишусь хвоста, — она приплюснула уши, затем всё-таки, почти неохотно, добавила: — Но за предложение спасибо. Не часто у нас попадаются вежливые… — взгляд скользнул по крыльям и ошейнику, — …гости.       — Я правда… не гость, — спокойно сказал он. — Я ищу… ответы.       — Поздравляю, — фыркнула она, сгребая щёткой крошево стекла. — Ты пришёл в единственное место, где ответы заклеены воском, заперты на три печати и требуют пропуск.       — Какой пропуск?       — Сигилл-ключ, — Севра покосилась на его горло. — У тебя на шее, конечно, красивая штука, но это не наш формат. Кто тебя провёл?       — Никто, — он улыбнулся виновато. — Рука.       Она закатила глаза, но в этот раз без раздражения, скорее с усталым принятием того факта, что мир в этом квартале иногда выбирает сюжеты без согласования с библиотекой.       — Ладно. Ступай за мной, Феликс-гость-руки. Только не наступай на белые полосы, это вытянет лак с пола, и меня точно вывернут из шкуры.       — Постараюсь остаться в шкуре, — мягко согласился он, и всё-таки рискнул: — Севра… прости, один вопрос. Это правда Дом Сумеречных Рукописей у Пепельной Арки?       — Ага, — она кивнула, ведя его зигзагом между пятен и осколков. — Квартал Ветролома. До Дворца Королевы два пролёта по мостам и один вздох дракона, если он в настроении. Так что… — она обернулась, смерила его внимательным прищуром, в котором смешались подозрительность и настоящая, профессиональная любознательность. — …если ты явился сюда из Её башни через «дверь которой не было», у нашего старшего хранителя сегодня будет хороший день. И очень плохая ночь.       — Тогда… — Феликс послушно прижал крылья и сделал шаг туда, куда указала Севра, но слова сами повернули в сторону, которая жгла язык. Он кашлянул, стараясь, чтобы прозвучало невзначай, и всё равно вышло слишком осторожно: — Севра… а Королева… она… в городе?       Он сразу пожалел о тоне. Слишком личное в чужих стенах. Слишком много воздуха между словами.       Три дня назад он был ближе к ней, чем кто-либо мог себе вообразить. Он был в ней, и она... в нём; а на рассвете — пустая постель, распахнутый балкон и тишина. И три дня одиночества в башне, где всё пахло ею, кроме неё самой. Зачем она ушла? Почему оставила?       Севра остановилась на полшага, как ловец, услышавший незнакомую приманку. Уши у неё поднялись, хвост описал осторожную дугу. Оценивающую.       — Королева? — переспросила она неслышным свистом, будто пробовала слово на вкус. — Если бы кто-то знал, где она, поверь, вся набережная Ветролома уже орала бы это в костяные рупоры, а я не оттиралa бы пол от смолы в одиночку. — Пауза. — Её несколько дней не видели. Ни публичных обходов, ни указов с верхних балконов, ни полуденного огня на шпиле.       Она задумчиво повела пальцем по воздуху, считая:       — Скажем так: дозорные драконы сменили маршрут, ходят вдруг ниже и плотнее, мостовые руны на мостах стянуты, а советники… — она скривилась, — советники прислали в Дом Сумеречных Рукописей молчаливую печать. Что означает «не суйтесь и не спрашивайте».       — Значит… никто не знает? — тихо.       — Если кто-то и знает, то не скажет. — Она чуть наклонила голову, приглядываясь к нему так, как смотрят на редкую книгу без инвентарного номера. — Ты откуда такой… осведомлённый взялся? Из тех, кто обычно знает, что ли?       — Я… — он выдохнул, опустил взгляд. — Спрашиваю, потому что не знаю. И хочу знать.       — Прекрасный научный подход, — фыркнула она, но без язвы. — Только совет: так громко о ней не говори. Стены тут из камня, но у них хорошая память. И старший хранитель тоже. Ему вопросы про двери и королев интересны в одинаковой степени, а вот тем, кто над нами, — не очень.       Она повернула в узкий боковой проход, и Феликс пошёл следом, стараясь ступать ровно по её следам: белые полосы лака обогнуть, соль — перелегнуть, стекло — обойти. За спиной оставался зал, где тьма заслоняла свет, имя на камне и лицо, от которого не спрятаться в зеркале.       — Севра… — он всё-таки рискнул спросить ещё кое-то, уже почти шёпотом: — Если она исчезла — город… боится?       — Город ждёт, — поправила Севра. — Он всегда ждёт. Мы тут так устроены: под нами — провал, над нами — молоко неба; и между этим всем — руны, бумага и привычка выживать. Когда она возвращается, мы живём быстрее. Когда её нет, мы живём тише. Но живём. — Она обернулась и впервые улыбнулась совсем чуть-чуть, глазами. — А теперь — шаг под ноги, Феликс-который-ищет-ответы. Вон туда, между двумя прожилками. И не задевай подвески — они старше нас обоих.       Он кивнул, переступил, как велено, и, прижимая к горлу тёплую дужку ошейника, которую почему-то хотелось держать пальцами, беспомощно подумал: «Где ты? Зачем исчезла? И почему дверь, которой нет, приносит меня ближе к ответам, чем вся башня, в которой ты меня оставила?»       Впереди заструился мягкий свет, где-то щёлкнула морская лампа, и Севра, не оборачиваясь, бросила: — Ещё шаг. За порог не заходи, пока не скажу. Старший хранитель, ну, как хорошая книга: если открыть не с той страницы, обидится.       Высокие створки, украшенные рунической вязью, с тихим гулом отворились, выпуская прохладный воздух изнутри. За ними открылось помещение, больше похожее на зал совета, чем на кабинет: стены были увешаны гобеленами, потолок терялся во тьме, и только массивный стол, стоящий в центре, отражал блики магических сфер, парящих над ним.       — Хранитель? — окликнула Севра, поводя хвостом в нерешительности. — Это Севра из ночной смены. Я… эм… привела кое-кого.       Из глубины зала послышалось негромкое покашливание, и вскоре из-за столба вышел пожилой зверолюд с бледным мехом и глубоко посаженными, проницательными глазами. Он был в тёмно-синем одеянии, напоминавшем ритуальный плащ, и смотрел на них с лёгким раздражением, как на тех, кто прерывает долгую медитацию.       — Кто такой? — сухо спросил он, разглядывая Феликса с ног до головы. — И почему в платье?       — Эм… Это долгая история, — Феликс улыбнулся уголком губ, не зная, куда девать руки. — Я… эээ… турист.       — Он из Дворца, — перебила Севра, будто бросила спасательный круг. — Ну, то есть… вроде как. Я его нашла возле Зала Статуй. Он не помнит, как сюда попал.       — Да помню я, просто это звучит безумно, — пробормотал Феликс, но Хранитель уже отвёл от него взгляд.       Пока Севра пыталась скомпоновать версию происходящего, которая не звучала бы как вторжение, Феликс огляделся. На полках, вдоль стен, покоились древние артефакты: в пыльных куполах из стекла, в бархатных ложах, подвешенные на заклятиях. От одних веяло холодом, от других — голодом. И всё же среди них была одна вещь, которая заставила его шагнуть в сторону.       Это был кулон. Очень тонкая, почти невесомая вещица из витого металла не похожего на золото или серебро, а что-то древнее и нездешнее, сплетённое в спираль, в центре которой живо мерцал крохотный кристалл. Он дрожал в оправе, словно дышал. Феликс протянул пальцы.       — Лучше не трогать, — бросила Севра, не оборачиваясь.       Но он уже коснулся.       Внутри кристалла вспыхнул отблеск и всё, что он видел вокруг, растворилось.       Тишина провалилась, как пол, открывая не пустоту, а чьё-то... присутствие. Вязкое, знакомое, как тепло на внутренней стороне запястья, где бьётся пульс. Запах смолы и железа. Скрежет звена о звено. Холод камня, который тянет кожу так, что зубы сводит.       И женщина, чьё место на троне, а не в кровавых цепях.       Цепи совсем не для демонстрации, а для удержания: запястья заведены назад, локти жестко стянуты, плечи дергаются от судорожного дыхания. Волосы спутаны, мокрые от пота и крови ниспадают вдоль её изувеченного тела водопадом. Губы бледные, растрескавшиеся, и с них срывается шёпот, как исповедь без свидетеля:       «Я… убила…» — и тут же хриплый вдох-бормотание — «Н-нет... держись…»       Что это, если не приказ самой себе - «терпеть»? Быть «сильной»? Даже если нечто внутри неё пытается её разрушить.       Феликс чувствует, как сквозь эту боль пробивается иная сила: тонкая нить, почти невидимая, как трещина в стекле: его мана. Его свет. Слабый, но живой, он борется внутри неё с чем-то безымянным, с хищной тенью, что грызёт её изнутри, пытаясь погасить то, что осталось от разума. Его свет сражается там, где он сам отсутствует. И в этом — ответ.       Она не оставила его. Она борется. Не может кричать, но он слышит её. Он нужен ей.       Понимание вспыхивает в нём, как искра в сухой древесине. И вместе с ним — решимость. Не из долга и уж тем более не из жалости. А из истины, которую уже не отвергнуть: между ними слишком многое, чтобы он мог позволить себе остаться в стороне.       Мир с резким рывком вернулся обратно в кабинет Хранителя. В глазах тёмные пятна, в груди тянет, а его пальцы дрожат. Кулон глухо стукнулся о стеклянный купол, Севра одновременно ойкнула и зашипела, подскакивая так, что хвост бедняжки встал дыбом.       — Я же сказала не трогать! — взвизгнула она, но тут же прикусила язык, увидев, как он побледнел.              Он выпрямился, будто поднимая внутри себя что-то тяжёлое, и голос вышел неожиданно ровным:       — Я должен её найти. Чего бы это ни стоило.       — «Её» — кого именно, молодой человек? — старший хранитель впервые отошёл от стола. Голос сухой, но не насмешливый; оценивающий, как пальцы, проверяющие корешок редкой книги. Взгляд скользнул по расправленным и тут же прижатым крыльям, по ошейнику, задержался на орнаменте пояса и вышивке у запястий платья: тонкая, почти незаметная нить, узор Внутреннего Круга Дворца, знак мастерской, что шьёт только для одной персоны.       Он что-то понял.       — Королеву, — тихо, но без колебаний сказал Феликс. — Никсарию.       В висках у хранителя еле заметно дернулась жилка. Он перевёл взгляд на Севру — та едва заметно пожала плечами, как будто говорила: «Я его не сюда звала, он сам пришёл».       — Понимаю ваше рвение, — произнёс старший хранитель, и в этом «понимаю» не было ни грамма доверия. — И даже разделяю тревогу. Но Дом Сумеречных Рукописей — не дозор и не свита. Мы помогаем знанием, не порывом. — Он указал на лавку у стены. — Сядьте. Расскажите кто вы, откуда пришли, почему ваше платье несёт шов дворцовой мастерской и кто провёл вас через дверь, которой в наших коридорах нет. Расскажете — я помогу. Настолько, насколько позволяет устав.       Феликс медленно кивнул, чувствуя, как слова «кто вы» отзываются глухим, безответным эхом. Сел. Севра бесшумно пододвинула ему кувшин с водой, будто признала: да, пересохло у тебя, путник.       Он взял его, но не пил. Только сжал ладонью, чтобы остудить дрожь.       — Я… Феликс, — честно начал он. Голос прозвучал почти спокойно, только кончик языка споткнулся о имя, как о корень под землёй.       Потом — вдох.       И — чуть тише, но твёрже:       — …и я… принадлежу ей.