Семь

      Он больше так не может.       Его руки дрожат, но не от злости, а потому, что тело не справляется с тем, что творится в его голове, которая с каждой секундой болит все сильнее и сильнее.              Сяо Чжань не помнит, когда последний раз он нормально спал: больше, чем несколько часов подряд, не подскакивая постоянно с колотящимся сердцем и постыдной реакцией, потому что его воспаленное сознание показывает то, за что он себя старательно осуждает.              Эти блестящие восхищенные глаза.       Эти мягкие-мягкие губы.       Этот чуть хрипловатый голос и раздирающее душу “Чжань-гэ”.              Он роняет лицо в ладони и отчаянно стонет.       Он так больше не может.       С этим нужно покончить.              Открытая упаковка с снотворным подсказывает, что в его пустом желудке уже огромная доза, но сон так и не приходит — есть только тупое оцепенение, которые изматывает еще больше. А стоит только прикрыть глаза — снова это ненавистное лицо, снова эта кривая усмешка, от которой потеют ладони и тяжелеет в штанах.              Как же он ненавидит Ван Ибо!       Ненавидит!       Тот ворвался в его налаженную и спокойную жизнь и полностью ее разрушил.              И с этим надо что-то делать.              Глаза подслеповато щурятся, пока пальцы тапают по экрану, отыскивая нужный чат, где 99% сообщений от Ван Ибо и 1% — его редкие реакции и ответы, потому что нельзя такое поощрять! Нельзя! Ведь этот щенок решит, что ему такое нравится, и будет его и дальше заваливать смешными картинками и глупыми подкатами!              “Давай встретимся”.              И почему-то молится, чтобы этот выскочка не ответил, не увидел, забыл телефон дома.              Но тот его разочаровывает и раздражает — снова:              “Конечно, гэ! Я тоже очень соскучился!”              Горло пересыхает еще сильнее от хриплого выдоха, но он все же печатает:              “Сможешь сегодня? Сейчас?”              Ну же, ответь, что занят, что на съемках и вообще в другом городе!              Но:              “У меня как раз сегодня выходной 😊 Ты знал, да?”              Он прикрывает глаза после того, как отправляет:              “Тогда через час у входа в парк возле моего дома, я сброшу координаты”.              И уже не читает радостный ответ, а медленно движется в сторону кухни, чтобы открыть ящик стола и взять нож.       Потому что он так больше не может.       С этим надо покончить.              Сяо Чжань не знает, успеет ли Ван Ибо добраться за это время, потому что Пекин огромный, и час в его пределах — вообще ничто. Но он сам справляется с трудом с тем, чтобы найти максимально неприметную куртку с большим карманом, который хотя бы на какое-то время удержит в себе орудие его возмездия, а также маску на лицо. Парк не очень популярный, почти заброшенный, но это не значит, что его не узнают.              От лекарств он настолько заторможенный, что любое действие дается ему с большим трудом, даже дойти до парка — это уже тяжело. Но у входа уже переминается с ноги на ногу эта самая большая проблема в его жизни:              — Чжань-гэ!              У щеночка хватило мозга сообразить тоже нацепить маску, поэтому даже многочисленные камеры наблюдения не узнают, кто это решил прогуляться тут вечером. И почему в парк зайдут двое, а выйдет только один.              Сяо Чжань безмолвно кивает и медленно направляется вглубь по тропинке. Нужно собраться с силами перед тем, как нанести удар, который избавит его от проблемы, из-за которой он не спит и вообще сходит с ума.              Ван Ибо медленно идет рядом и внимательно на него смотрит:              — Сколько ты не спал перед этим?              Он даже криво ухмыляется:              — Ты хотел спросить, сколько я спал? Опять переживаешь за меня? Не надо.              Но тот почему-то не смущается привычно:              — Я же вижу, что не спал. Ты весь дрожишь. И под глазами такие жуткие синяки.              Его рот болезненно кривится:              — Что, очень страшный? Или тебе нравится героиновый шик?              Теперь Ибо кривится в ответ:              — Ты все еще вспоминаешь тех придурков? Они же ничего о тебе не знают, вот и болтают всякие гадости!              Неожиданная злость придает ему силы: рука опускается в карман и нашаривает нож, в то время как Сяо Чжань разъяренно шипит:              — А ты знаешь, да?!              Ван Ибо вздрагивает, но не отступает, а почему-то стягивает маску сначала с себя, а потом и с него тоже, чтобы стереть капельки пота со лба и щек:              — Очень мало. Но хотел бы узнать больше. Но не сейчас.              Его уставший мозг цепляется за эту несостыковку:              — Почему?              Пальцы смелеют настолько, что касаются дрожащих губ — совсем как Сяо Чжань сам мечтал недавно сделать:              — Потому что я вижу, как тебе плохо. Снова мигрень? Тогда тебе надо домой и полежать — не стоило тебе выбираться сегодня. Давай мы вернемся, я сделаю тебе холодный компресс и наложу на голову плотный жгут, а ты немного поспишь.              Сяо Чжань раздраженно рявкает:              — Да нет у меня никакой мигрени! — а потом сам же стонет от спазма, который заставляет обратить на себя внимание. — Ох…              Те самые бережные сильные руки удерживают его пошатнувшееся тело:              — Ну что же ты так, — шепот касается его уха. — Я так обрадовался, когда ты позвал меня, что даже подумал… Не важно. Нужно сейчас позаботиться о тебе, а потом мы поговорим.              Он отчаянно цепляется за последние остатки разума — и за Ван Ибо:              — О чем? О чем мы поговорим?              Мягкие губы знакомо (!) касаются его лба:              — О том, что ты мне нравишься. Очень. И я надеюсь, что это взаимно. Но сейчас мы идем к тебе и смотрим, осталось ли что-то из лекарств у тебя в аптечке.              Сяо Чжань растерянно шепчет, понимая:              — Это был ты тогда…              Лица не видно, но Ван Ибо явно хмурится:              — А ты не помнишь?              — Мэн Цзыи… — он с трудом выговаривает слова.              — Она наотрез отказалась давать твой адрес, но у меня есть свои способы достать нужную мне информацию.              Сяо Чжань обреченно обмякает в этих нежных руках, сдаваясь:              — Я же ненавижу тебя. И вообще сегодня хотел тебя убить.              Рука все-таки извлекает из кармана нож, но не удерживает его, и звон ударившегося об асфальт металла вторит тихому смеху:              — Это столовый нож, гэ. Им ты меня можешь только запилить, если очень постараешься. Но давай вернемся к этому вопросу, когда у тебя не будет болеть голова и ты хотя бы немного поспишь.              — А ты будешь рядом, когда я проснусь? Ты не уйдешь?              Почему-то сейчас это очень важно.              Губы, теплые и мягкие — все, как он представлял, бережно касаются его губ:              — Если ты этого хочешь, гэ.              — Но я же хотел тебя убить! И ты так спокойно к этому отнесся!              Он слышит, как Ибо улыбается:              — Это лучше, чем равнодушие. Это значит, что я вызываю у тебя очень сильные чувства.              Сяо Чжань смеется, рвано и болезненно. Пальцы цепляются за эти широкие плечи, словно не хотят никогда их отпускать.              — Дурак, — шепчет он, чувствуя, как сердце разрывается. — Ты такой дурак, Ван Ибо.              Тот хрипло усмехается и целует его совсем легко, но словно обещая что-то большее:              — Может быть. Но если это так, то я дурак только из-за тебя. Ты сможешь с этим справиться?              Сяо Чжань почти отключается, но возвращает поцелуй:              — Я думаю, над этим можно поработать.              — Жду с нетерпением, гэ.