Три сотни серебром

Член королевской семьи достоин королевской красоты. Верно, так все получилось и в этот раз. Николай Павлович, как доносили с уст сторонних дам и даже господ, был прекрасней самой Афродиты, о, верно, Афродиты! А ведь она — олицетворение, воплощение самого понятия «красота». Это ему невероятно льстило каждый раз, когда край уха заслушивал, как обсуждавшие его на балах в его же присутствии ни разу не сказали о нем грубого или оскорбительного слова, но даже не потому что он являлся императором, а потому что говорить подобное без причины было глупым и совершенно неуместным. И даже когда он сам не удостаивал присутствующих чести лицезреть его в бальном зале, то доносившие ему новости подданные ни разу не приносили сплетен иль слов, способных хоть в малейшей степени оскорбить императора, ибо таковых просто не было. Он в самом деле был неотразимым, неповторимым и совершенно очаровательным человеком. В свои двадцать девять выглядел на двадцать, и года словно не прибывали, а напротив — по мере их прихода он будто становился только краше. Любая дама позавидовала бы белизне его ухоженной кожи, мягкой и нежной, как самый дорогой бархат во всей России, если не мире, густоте его ресниц на томных веках, легкому яблочному румянцу на молодых щеках. А что до глаз, так здесь не хватило бы и всех прелестей русского слога, дабы описать их так, чтобы передать всю их прелесть во всех красках! Светлые и яркие, голубее чистого июльского неба и прозрачнее хрустального льда, уверенные и строгие, но даже тогда трепетные и душевные. Да, обычно именно такие глаза чаруют всякого, кто взглянет в них и задержится дольше, чем на секунду. Он всегда был одет с иголочки, чисто, опрятно и изящно. Ничего лишнего, ни единого пятнышка, ни торчащей ниточки. А шелковые волосы оттенка то ли светло русого, то ли вовсе рыжего, всегда расчесаны и заделаны в аккуратную прическу, да так, что ни одной волосинки не смело торчать, если бы он сам того не желал. Походка его была легка и грациозна, словно у лебедя, плывущего по тихой водной глади. Но характером, подобным ангельской внешности, он, к несчастию, был обделен. Безусловно, зачастую, он вел себя, подобно истинному императору: сдержанно, холодно, прилично и уверенно, как и подобает. Однако были в этом идеале недосказанности, о которых читателю предстоит узнать по ходу повествования. Переведем же наш рассказ на другое лицо, не менее интересное, чем предыдущее. Бонапарте как-то встретился с ним, когда он был еще совершенно юным мальчиком, которому едва перевалило за двенадцать. Смотря на воспитанников престижного французского пансиона Хикса, из всех Наполеону не удалось разглядеть ему подобных. Блестящий и бойкий ум, трудолюбие и упорство, дерзость и целеустремленность, свободолюбие и фривольность показались тогдашнему императору Франции самыми ярко выраженными именно у Сережи. Сергея Ивановича Муравьева-Апостола — сына русского дипломата. Бонапарте даже признался ему тогда, что хотел бы иметь сына, подобного Сергею. Это оставило в памяти мальчика неизгладимый след, который он хранил в себе до сих пор. Муравьев-Апостол, как уже было сказано ранее, был прям и дерзок, остер и хитер, умен и, конечно, наделен привлекательностью. Холодные глаза, блестевшие ледяным серебром исподлобья, тонкие темные брови, изогнутые, словно веточка ивы, черные, как древесная смоль, волосы и светлая кожа. После расформирования Семеновского полка, где он прежде имел честь служить, его перевели в новый полк — Черниговский, на службу в Киевской губернии. Там бледной аристократии коснулся легкий южный загар, а холодной души — теплые лучи нежного солнцепека. Но эту его душу, исполненную, как уже было сказано ранее, фривольности, и воспитанную ветрами свободолюбивой Франции, было не сломить никакими средствами. Его закалила страна, где властвовали, в первую очередь, жажда перемен, пылкость сердца и любовь. Все это, конечно же, передалось и ему. Он был неподвластен законам, чинам и статусам. Он плевал на них легко и без малейшего зазрения совести, чем нередко поражал всех людей его окружавших и иногда попадал в неприятности. К счастью для него сначала, но к несчастью потом, эту наглость иногда удавалось унимать хоть ненадолго, и он жил бы себе и дальше вполне спокойной и размеренной жизнью простого подполковника. Дослужился бы, вероятно, до высших чинов, женился на миленькой дочери какой-нибудь графини и умер спокойно, в кругу семьи и служивых товарищей. Но именно пассия страстных идеалов разрушила все эти чудные, но унылые планы. И, быть может, оно даже к лучшему. *** История, на самом-то деле, берет свое истинное начало только лишь отсюда, с одна тысяча восемьсот двадцать пятого года. На дворе стоял тихий знойный июль. Покровы его жаркого солнца расстилались вдоль полей и берегов широких буйных рек, окутывая собой луга и деревни, леса и поляны, города и села. В день, когда все это случилось, трава еще не просохла от утренней росы, а птицы защебетали, едва пробудившись от глубокого сна. Солнце только показывало свои еще слабые лучи из-за темных кучных тучек, нависших одеялом над сонным Петербургом. Подполковник как раз спешил домой с ночного дежурства в придворцовой части, сильно устал и вымотался, отчего все его мысли, которые и без того были неприлично слабы, занимало только желание поскорее попасть в свою квартиру и уткнуться носом в мягкую перину. Он решил обойти дворцовую дорогу с заднего прохода, дабы сократить себе путь. Время было очень раннее, порядка пяти утра, поэтому он шел расслабленно и невнимательно, потому как был уверен, что в этакое время на пути некому попасться. Его внимание было очень рассеянно, он находился в глубоких раздумьях и дремал прямо на ходу, из-за чего голубые глаза, столкнувшиеся со вторыми, не могли заметить этого, даже если бы поднялись за десять секунд до. Лбы столкнулись друг с другом, и два молодых человека рухнули на сырую землю потирая места, кто какими ушибся. — Ах, чер-рт! Можно было смотреть впереди себя, а не абы куда?— выругался подполковник, отряхивая от земли чистенький мундир. — Что, простите?..— изумленно ответил второй человек, словно удивившись чему-то. Не словно, это и было так. — Что что…Du musst aufpassen, wo du hintrittst, idiot! Так понятнее?— с еще большим возмущением крикнул Сергей, словно виновником столкновения являлся только один человек, и это был явно не он. — Вы что, подполковник, совсем страх потеряли?— недоумевая спросил человек, поднимаясь с сырой земли. На нем были обыкновенные рубашка, белые штаны да черные сапоги. Ничем не примечательный вид, и вполне обыденный для сержанта или простого рядового. — А вам что, устрашить меня угодно?— не унимался Муравьев, пока не оторвался от испачканной одежды и не взглянул на своего собеседника. Да, красив был, как черт-искуситель красив, чтоб его. Он немного умерил свой пыл, но гнев по-прежнему метался в его бледных туманных глазах. — Вы как с императором разговариваете? Имя, место службы, полк назовите, немедленно,— отвечал оскорбленный Николай. Голубые очи были переполнены не столько возмущения, сколько удивления такой дерзости. Сергей оглядел его сперва с ног до головы, а затем рассмеялся, прикрывая рот рукой, чтобы не дай Бог кто услышал. — С кем с кем, я прошу прощения?— переспросил он все также насмешливо, прищурив на свой лад ледяные, как зимняя Нева, глаза. — С императором, государем всероссийским, Николаем Павловичем,— ошарашено ответил тот, не переставая хмуриться. Но Муравьева-Апостола это только больше раззадорило. — А, ну простите, ваше импера-аторское ве…величество, не признал!— уже задыхаясь от собственного смеха выговорил подполковник, наигранно поклонившись.— Вот что, государь-император, иди-ка ты проспись, пьянствовать у нас комендант строго запрещает! Но ты не переживай, я тебя не сдам, ты меня развеселил! ступай себе,— добавил он, стараясь унять смех, и, похлопав собеседника по плечу, направился домой, приговаривая себе под нос еще что-то вроде «ой, ну дает!», «император, ну и ну!» и тому подобное. Когда силуэт подполковника окончательно скрылся за густой тенью деревьев, император проводил его все таким же изумленным взглядом, но теперь он был исполнен еще и гневного возмущения. Он отряхнул какие-то грязные места, бубня себе под нос «какое нахальство!», «une audace inouïe...» и прочее, прочее, прочее. Но когда его взгляд пал на мокрую траву, он вдруг резко успокоился. Лицо даже озарила улыбка, преисполненная легким злорадством. На мокрой траве, с задетыми грязью бумажными уголками, лежал потрепанный гражданский паспорт. Император поднял его с земли, отряхнул и открыл первую страничку. «Муравьев-Апостол Сергей Иванович»,— прочел он вслух.— Ну что ж вы, Сергей Иванович… Николай аккуратно засунул паспорт в карман штанов и неспешным шагом пошел во дворец. По приходе на место, император сразу направился в свои покои, где уже с десять минут находился его хороший приятель — граф Фёдор Иванович Черторижский, строгий и ворчливый педант, но в хорошей компании весьма веселый и презентабельный человек. — Где вы были пятнадцать минут, Ваше Величество?— спросил он, когда знакомая фигура показалась в дверях.— Уже чай подали. — Так ты после нашего фехтования отправился сразу во дворец, а мне на пути попалась крайне занятная личность,— таинственно сказал тот и присел за резной белый столик, на котором уже семь минут покоилась фарфоровая посуда, наполненная ароматным чаем и печеньями. — А вот с этого момента поподробнее,— заинтересовался Черторижский, подперев подбородок рукой. — Взгляни,— сказал император и протянул ему найденный на земле паспорт.— Вот, подполковник сегодня утром шел с ночного караула и выругался на меня за то, что я попался на его дороге. Так вдобавок назвал пьяным солдатом и отдал приказ возвращаться в казармы. Фёдор слушал с изумленным лицом, а когда Николай закончил, то его вид будто прояснился, и он сказал: — Так я его знаю! Это Муравьев-Апостол из расформированного Семеновского. Его и еще двоих его дружков, кажется, Бестужева-Рюмина и Пестеля, перевели в Черниговский полк в Киевской губернии. У него еще отец русский дипломат. — Вот оно как,— ответил заинтересованный император.— Ну, надобно вернуть подполковнику его документ… Ты уже разослал приглашения? — Да, все уже доставлены, сегодня ожидают, а что? — Напиши еще одно. Для него. — Ты его во дворец позовешь?! — Да, а почему нет? — На свои именины? — Да?.. — Non, eh bien je suis sous le choc.… Николай невозмутимо сделал глоток из чашки, встал из-за стола и взял с письменного столика бумагу и чернила, после чего положил их перед Черторижским. — Пиши. Но, подумав с секунду, вдруг отдернул лист. — Хотя нет. Я сам напишу. Он уселся обратно и принялся писать пригласительное письмо для подполковника Муравьева-Апостола. Писал немало, минуты две полных. Когда оно было закончено, он аккуратно запечатал его в конверт, поставил красную печать и протянул приятелю. — Сходи отправь его, ты знаешь куда. А я пока одежду сменю, а то и без этого в грязи все. Позови Настасию, пусть подойдет минуты через две и заберет простирать, я в корзине оставлю. Черторижский молча поклонился и вышел из покоев. Письмо он, сперва, сбирался отнести самостоятельно. Затем, вспомнив, очевидно, что не знает точного адреса проживания подполковника, решился отнести его в часть, авось там передадут. Но на его удачу, когда он был уже на полпути в казармы, ему подвернулся подпоручик Михаил, как раз направлявшийся к Сергею. Ему-то Черторижский и передал приглашение, и со спокойной совестью вернулся во дворец. В это время горничные занесли в комнату чистую парадную одежду и забрали грязную. Некоторые из них остались наводить прочий марафет. Уже через час император сидел напротив зеркала, поправляя отглаженный рукав праздного мундира, и смотрел на свое ослепительное отражение. Две девушки отлично постарались над его прической и идеально отполированными орденами. Глаза блестели, лицо гордо улыбалось. На все покои несло сладкой помадой и чем-то душистым. Он и без того выглядел великолепно, а ныне стал еще краше. Николай молча поднялся из-за туалетного столика, лишний раз отряхнул костюм и направился в праздничный зал наблюдать за приготовлениями к балу. Муравьев-Апостол же пока мирно спал в своей квартире, краем уха слушая тихое пение птиц за приоткрытым окном. Оттуда веял приятный прохладный летний ветерок, колышущий тонкие голубые занавески. Сергей поднялся лишь к восьми утра, проспав всего три часа. Из царства Морфея его вывел громкий стук во входную дверь. Он не собирался сперва покидать уютной постели, но стук становился все настойчивее, и ему, в конце концов, все же пришлось подняться и отворить дверь. — Мишель?..— сонно пробормотал он, потирая заспанные глаза.— Тебя чего в такую рань принесло? — Сережа, я… Ты прости, что разбудил, я понимаю, дежурство и все прочее, отдохнуть бы хотелось, но тут новости, притом важные новости, я замечу. Я, вообщем, к тебе сперва за поручением забегал. Ну, за Кадышева, помнишь?— проторил гость. — Ну помню. У меня твое поручение. Заходи, чего носы морозить… — Так лето же? Он махнул рукой и отворил дверь пошире. Подпоручик неуклюже завалился внутрь. Сергей потер переносицу, после лицо, приказал Бестужеву подождать, а сам спустился вниз и велел подавать завтрак. Вернувшись в квартиру, он присел напротив нетерпеливого товарища и постарался сконцентрировать все свое внимание на его «чрезвычайно важном» докладе. — Поручение вот,— сказал он и придвинул к Мишелю исписанный листок с печатью.— Но не за поручением же ты ко мне прискакал? Подпоручик загреб листок к себе в портфель, а затем извлек оттуда же письмо. — Не за этим, разумеется. Вот, прочти. Он протянул подполковнику конверт с красной царской печатью. Муравьев с интересом осмотрел его и, распечатав, принялся читать содержимое. — По дороге я встретил графа Черторижского, который шел прямо от императора. И искал он тебя. Сергей на мгновение оторвал взгляд от письма и с удивлением уставился на приятеля. — …А искал затем,— продолжил тот,— чтобы вручить тебе вот это самое приглашение. Приглашение на именины государя, Сережа. Сергей Иванович вновь уткнулся в письмо как раз в ту самую строчку, где говорилось, что, мол, такого то числа (сегодняшнего), в таком то часу вас будут ждать на балу во дворце. — С чего бы это вдруг? Мы с ним даже не пересекались ни разу, он меня в глаза-то вряд ли видел,— удивился Муравьев, почесывая затылок.— У меня сегодня день начался с императоров. Вон, утром с дежурства шел и, представляешь, на какого-то пьянчугу наткнулся! Так он еще и сумасбродный был, видать. Я ведь в полудреме шел, до сна охота дикая, а тут этакая бестия. Я ему съязвил что-то, а он мне: «Да как ты смеешь! Да государю императору такое говорить!». Не жизнь, а сплошная венециановщина. Сергей непринужденно усмехнулся, а подпоручик почему-то молча уставился на него и сидел вот так, скованно, без движения. — А как он выглядел?..— вдруг спросил он. Подполковник удивился. — А что? — Тебе трудно что ли? Опиши, вдруг я его знаю. — …Я муторно помню, пойми, сонный был. Волосы у него вроде то ли светло-русые, то ли с рыжевцой. Глаза светлые, голубые, кажется... Он весь потрепанный и лохматый был, в шнуровой рубашке, сапогах наших и белых штанах. Ну, я бы назвал его непримечательным, но он красивый был, я запомнил. Точно. Как ангел небесный красивый…И росту высокого, выше меня дюйма на три. Бестужев молча слушал описание, и глаза его с каждой секундой повествования туманного воспоминания становились все больше и больше. — Сережа,— вдруг отчеканил он.— Сережа, так это и был император… — Брось ты ерунду молоть, какой он император? — Да это ты брось придуриваться!— вскрикнул подпоручик.— Ну вот откуда, по-твоему, пьяному солдату взяться в царском саду при дворе в такое время? Сергей молчал. — Они с графом фехтовали у парка, там площадка есть специальная, я там был, я видел! И Черторижский мне рассказал, что вот император, дескать, сам не вышел, ибо не по форме был одет. Фехтовали они в саду! И это был государь! Муравьев-Апостол глубоко задумался, уставившись в пол. — Сережа, он ведь напыщенный и обидчивый, как индюк, ей богу! Ты же понимаешь, что если ты его своими ругательствами хоть малость задел… Но подполковник вдруг встал с места и как-то странно заулыбался. — …Если ты его задел (а ты задел, ибо ему не говорят ничего неприятнее простого «красивый»), то последствия будут. А вдруг ты приедешь на бал, а он тебя там публично унизит? Он же отомстить захочет, непременно ведь захочет! Но Муравьев будто и не слушал вовсе. — Некифа, подойди сюда!— крикнул он в коридор. Из-за дверей показалась худенькая девчонка в потертом платочке. — Иди скажи дяде Викентию, чтобы взял из комода рублей двести, да пошел в лавку на Староневской. Мне нужен готовым к семи часам вечера самый красивый, самый роскошный и нарядный мундир, какой они только могут пошить. Чтобы был наравне с королевским. Если потребуется доплатить за срочность — пускай не скупится и доплатит. И сапоги с эполетами пускай не забудет, чтобы все было с иголочки. Поняла? — Поняла, барин! — Ну, беги, давай. Девчонка поклонилась и свинтила прочь, а Муравьев тут же окинул помещение радостным взглядом, довольно выдохнув. — Эх, Миша! Помнишь, я тебе как-то жаловался, что мне живется скучно? — Помню… Подпоручик насторожился. — Так вот забудь. Появилась она, жизнь интересная! — с удовольствием заключил тот. — Сережа, мне это не нравится… Что с тобой?.. И Сергей безнадежно и отчаянно засиял. — Влюбился!