Три сотни серебром

*** Не то, чтобы подобное явление злой шутки чувства редко встречалось в высшем обществе, но и частым назвать его было тяжело. И известно давно и прекрасно, что любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем. Влюбился — сказано чересчур громко, но гиперболизировать все и вся было у подполковника в крови. Но знал бы он тогда, к чему приведет эта злосчастная шутка заскучавшего разума… Не стал бы даже близко пытаться, близко водить с этим дело. К семи вечера, как и было заказано, Сергею изготовили великолепный костюм. Синий мундир с красной подкладкой, тончайшими нашивками, пунцовыми пуговицами с гербами, высоким воротником с серебренными узорами, и снизу доверху расшитый золотом. Белые гвардейский штаны, черные отполированные до блеска сапоги с вострым носом и золотыми цепями. Белоснежные перчатки с вышитыми на них золотыми портретами императора. И все это было изготовлено всего за двенадцать часов. Подполковник не скупился на деньги и заплатил сполна за такой кропотливый и тяжкий труд, ибо от своего парадного вида пребывал в глубочайшем восторге. Вот и он стоит пред зеркалом, словно собравшись на коронацию, довольно осматривая себя со всех сторон. Здесь не устоял бы никто. Его обаятельность так и струилась от каждого отдельного члена, а глаза блестели ярче солнца, переполняясь уверенностью и гордостью. Возле очаровательного молодого барина стояло три горничные девушки, каждая из которых совершенно равно с остальными восхищалась его красотой. Во дворце же все уже давно было готово к праздничному вечеру. Николай Павлович проследил за каждой мелочью, чтобы все было идеально и прошло без каких либо проблем. Длинные фуршетные столы были застланы белоснежной скатертью и вплотную заставлены разнообразными яствами самых разных кухонь и видов. На отдельном столе в хрустальных бокалах на тоненьких ножках покоилось шипящее игристое пятилетней выдержки. Все полы, витражи и окна блестели от сияющей чистоты. А одна только люстра под потолком была так ярка, что легко затмила бы собой солнце. Одним словом — все было по-королевски идеально, как и подобало императору. В половине восьмого вечера стали понемногу собираться гости. К парадному входу Зимнего дворца подъезжали самых разных видов кареты, из которых выходили самых разных видов люди. Но все они были одеты парадно и роскошно, как и следовало бы одеваться на бал в честь именин императора. Говоря о нем самом, он встречал гостей вместе с графом Черторижским стоя прямо тут, на мраморных ступенях. Каждой даме и входившему с ней кавалеру он кланялся и приветствовал, чем очаровывал всех без единого исключения. Однако, он все время делал это, что называется «наотмашь», только ответил — и сразу отводил глаза обратно на открытые ворота. И спустя двадцать минут, когда все гости, занесенные в списки приглашенных, уже находились в светлом помещении, император почему-то по-прежнему не отходил от лестницы. — Ты кого ждешь? Все уже прибыли,— спросил вдруг Фёдор. — Его жду,— ответил Николай, не отрывая взгляда от ворот.— Ты иди к гостям, я еще постою. Он не мог отказаться. — Что ты на нем так зациклился?— не отставал Черторижский, вздохнув как-то разочарованно. — Иди, Федь. Иди. Я скоро подойду. Граф лишь отмахнулся, мол, «пес с тобой, делай, что хочешь», и, бойко поднявшись по ступенькам, исчез во дворце. Спустя пять минут в воротах наконец показался черный, как смоль, жеребец, в седле которого сидел нарядный подполковник. Он не спеша подъехал к входу и спрыгнул с коня. Тут же подбежал слуга, отведший жеребца в конюшню. Они остались вдвоем. — Нижайше прошу прощения у Вашего императорского величества за столь сильное опоздание и бесконечно благодарен за оказанную мне честь,— спокойно сказал Сергей, поклонившись императору. — Прощаю,— невозмутимо ответил тот, осматривая подполковника с ног до головы.— Неплохо выглядите. На самом деле, он был в восторге. — Не прекраснее вас, Ваше Величество. Tu as l'air charmant. Муравьев-Апостол снова поклонился, а Николай почему-то усмехнулся. — Теперь я похож на императора? Сергей усмехнулся в ответ, чем удивил Николая и оставил даже в небольшом смятении. Он вдруг выпрямился, взял чужую руку и неспешно коснулся ее своими губами. — Вы похожи на ангела,— невозмутимо ответил Муравьев.— Просто утром я спешил домой с ночного дежурства, и мне было невозможно разглядеть этого сразу. — Что же вы такое делаете?— опешил император, но Сергея, по всей видимости, совершенно ничего не смущало. — Стараюсь соответствовать вашему первому впечатлению обо мне. Оно же было таким, я ведь прав? — Вы дерзкий, наглый и бесстрашный нахал,— немного погодя ответил Николай. Он стоял неподвижно с минуту, глядя то на Сергея, то на тыльную сторону своей кисти. Бог знает, о чем он думал в эту длинную минуту. После паузы он вдруг опомнился и суетливо достал из кармана мундира паспорт подполковника. — Вот, возьмите…Вы утром обронили,— запинаясь сказал он и протянул документ собеседнику. Тот принял его с хитрой улыбкой на лице. — Благодарю вас, государь,— сказал он, убирая паспорт в мундир.— Простите мне мою нескромную дерзость, но может всё-таки пройдем во дворец? — …Да, конечно. Прошу… Они поднялись на крыльцо и молча направились по красному ковру прямиком в танцевальный зал, где уже во всю гремела музыка и стучали каблуки и ботфорты. И вот с этого самого момента началось все то, ради чего писалось. Сергей был наглым, прямым и совершенно бесцеремонным, будучи, при этом, воспитанным и уступчивым. Да, вот такая странная грань, совершенно несопоставимое поведение и его крайне переменчивое отношение ко всему, о чем только упоминалось в разговоре, в самом деле заинтересовало императора. Подполковник стал часто появляться при дворе на балах, играх и прогулках, чем удручал сослуживцев и ублажал императора и его фавориток. Он был глубоко интересной и довольно обсуждаемой личностью, поэтому Николаю всегда нравилось дискуссировать с ним на такие темы, о которых он редко заговаривал с остальными, если заговаривал вообще. Но не стоит забывать, что отношение Сергея к императору было совершенно иным. Ему нравилось не отрываясь смотреть на него за утренними прогулками, за игрой в шахматы после полудня, за ужинами вечером и даже за фехтованием ранним утром по субботам. Порой это льстило Николаю, но порой сильно смущало, к сожалению, не в лучшую сторону. Ему была интересна лишь личность подполковника, поэтому он намеренно старался игнорировать всевозможные знаки внимания, лишь бы только поговорить о чем-то новом. Да, подполковник не нравился императору в таком же плане, в каком император нравился подполковнику. И зачастую это мешало ему, а иногда даже злило. Пару раз за прогулкой, когда император хвалил что-то красивое, подполковник сперва приравнивал его к этому предмету, а после и вовсе превозносил вдвое, если не втрое. Он старался подать руку, старался коснуться, старался изо всех своих сил. Но Николай был непреклонен и холоден, как сибирский ветер, что было вполне резонно с его стороны. Он император, он молодой человек, воспитанный в строгости и традициях, его удивляло и возмущало такое поведение, в отличии от фривольного и совершенно бесстрашного Сергея. В его понимании, весь мир был подвластен тому, кто не боится новых заветов и блюдет старые. И он впрямь соблюдал старые, проверенные, как он говорил, надежные и правильные, в отличии от новых и глупых. Во внутреннем кармане ежедневного мундира Муравьев всегда носил небольшой календарик, напечатанный за «два гроша» в каком-то совершенно потерянном здании и явно довольно давно. Каждый раз, начиная с шестого июля, когда он встречался с императором, он обводил день в кружок. На протяжении всего года он появлялся во дворце не реже пяти раз в неделю. До одного дня. Уже минул август двадцать шестого года. На дворе все еще стояла теплая безмятежная погода, однако кое-где листья уже обретали золотистый окрас, напоминая о том, что вот-вот в свои права вступит осень. Граф Черторижский тогда только вернулся из длительной поездки в Британию, поэтому был тепло встречен императором и уже самим подполковником, с которым за этот год они успели сделаться хорошими приятелями. В честь его возвращения Николай собрал круг самых близких друзей и организовал нечто вроде «дружественных игр». «Играми» звались вист, штос и им подобные, а кроме прочих еще фанты и бильярд. Они пили, что было очевидно, и просто веселились. Ничего особенного в обычном дружеском собрании. Закрытое помещение было наполнено радостными разговорами и звонким мужским смехом. Свет от огней люстры падал на довольные раскрасневшиеся лица. Вокруг стола, на котором теснились карты, фишки, посуда и алкоголь, сидели два графа, три князя, еще трое герцогов, подполковник и император. — Ну что, господа,— сказал вдруг Муравьев-Апостол и торжественно поднял рюмку малиновки вверх,— я хочу поднять этот тост за нашего прекрасного друга, который всегда отличался своим усердием, добротой, искренностью и уважением ко всем здесь присутствующим. Фёдор Иванович, спасибо вам, что вы есть. Черторижский неловко отвел взгляд, но молча поднял рюмку в ответ. — Виват!— крикнул Сергей. — Виват! — Вива-ат! Рюмки и бокалы со звоном чокнулись, а часть содержимого вылетела из них. Все было опустошено; не оставили не капли. Большинство из здесь находившихся были уже изрядно пьяны. Самым трезвым был и оставался император, выпивший один лишь бокал шампанского еще в начале собрания. На тосты он поднимал стакан клюквенного морса. — Ва-аше Величество!— сказал неожиданно уже прилично подвыпивший князь Руневский.— А вы чего же это ее пьете? Давайте рюмочку в бру-дер-шафт!— промямлил он под конец. Император сидел довольно задумчивый, поэтому, не услышав последнего слова, лишь саркастично усмехнулся. — Вы пьяны, князь,— с улыбкой сказал он.— А я не хочу также. Но Руневский поднял вверх палец, отрицательно покачивая головой, и направил его по кругу, выбирая одного из присутствующих. — Вот, давайте хоть с этим…с подполковником!— сказал он и остановил палец на Сергее.— Вы ж не против, Сергей Иваныч?.. — Да я только за,— довольно ответил Муравьев и разлил в обе рюмке по сто грамм чистого спирта. — Давайте уже! Сергей жестом поднял Николая и вручил ему рюмку. Когда подполковник поставил их руки крест-накрест, император сначала не придал этому значения, и они ловко опустошили свои рюмки под громкие аплодисменты. Но когда Николай уже собирался садиться, Муравьев-Апостол вдруг остановил его, взявшись за чужие плечи, и потянулся целоваться. Император опешил и осторожно оттолкнул его, прикрыв на всякий случай рот рукой. — Что такое?— непонимающе сказал Сергей, хлопая глазами. — Да, Ваше Величество, что за дела?— поинтересовался Черторижский с таким же непониманием. Николай, не сказав ни слова, пулей выбежал из помещения. Сергей, не мешкая ни секунды, отставил рюмки и метнулся за ним, чувствуя на своей спине взгляды удивленных товарищей. Он нашел его только спустя десять минут. Николай сидел на лавочке возле черного входа, глубоко задумавшись. Муравьев сразу подбежал к нему. —Votre Majesté, Nix… почему вы убежали? Я что-то сделал не так?— спросил подполковник, виновато глядя на императора. Тот поднял глаза, и впервые Сергей увидел в них столько отвращения и негодования, что даже невольно отпрянул назад, словно боясь, что эти холодные глаза сейчас же уничтожат его прямо на месте. — Сергей Иванович, по-моему, вы уже переходите черту,— сквозь зубы процедил он, потерев переносицу.— Я итак терпел вашу наглость, сколько себя помню, но делать такое при всех, так еще и зная, что я совершенно трезвый и не поддамся на… — Так мы пили брудершафт! Или вы никогда так не делали? Хоть бы с графом Черторижским???— с еще большим непониманием и негодованием прошептал Муравьев.— Я тоже, напомню вам, выпил всего пару бокалов и нахожусь в совершенно ясном уме. Николай после этих слов будто поубавил злость, словно почувствовав себя даже малость виноватым. — Я не услышал, что Руневский сказал что-то про брудершафт. Если бы услышал, то ни за что бы не согласился…— сказал он, закрыв лицо руками. — Не согласились бы ни с кем, или именно со мной? Уточните пожалуйста, это важно,— спросил в ответ подполковник, нахмурившись. Император раскрыл пальцы и у глаз, и взглянул ими исподлобья. — Именно с вами. Сергей тут же замолчал. Он хотел было сказать что-то, но не вышло. Внутри вместо слов встал огненный ком, застрявший в горле и не позволяющий сказать ни слова. Ком, исполненный обиды и досады таких размеров, каких бывают только айсберги в ледяном океане. Ему, впрочем, и говорить было нечего. Кто он такой, чтобы перечить императору? — Вы относились ко мне хорошо, я думал, что у меня получится вам понравиться, рано или поздно…— тихо проговорил Сергей.— Но теперь оказывается, что все это было пустым. Зачем же подавать надежду? — А зачем надеяться?— удивился император. Подполковник не проронил ни слова. Пауза продлилась с минуту, но даже та трижды сравнялась вечностью. — Вот что, Муравьев,— продолжил Николай, обреченно вздохнув и встав с лавочки.— Я думаю, что будет лучше, если вы больше не будете появляться во дворце. Никогда. Мне уже невмочь вас терпеть. Вас, и ваше навязчивое внимание. Я уже столько раз повторял вам, что не полюблю вас, ибо это отвратительно, мерзко и просто в целом невозможно. Вы интересный собеседник, верно, но не более. А сейчас уже стали мне просто противны. Подполковник опустил глаза вниз, и сердце его застучало так сильно, так громко, что боль в грудной клетке казалась несоизмеримой, а звон в ушах, ловивший каждый стук, совершенно оглушительным. Руки дрожали, как при треморе, когда он впервые убил на войне человека. Только сейчас человека убили в нем. В голове почему-то всплыли Пушкинские строчки: «…Нет, поминутно видеть вас, Повсюду следовать за вами, Улыбку уст, движенье глаз Ловить влюбленными глазами, Внимать вам долго, понимать Душой все ваше совершенство, Пред вами в муках замирать, Бледнеть и гаснуть... вот блаженство! И я лишен того: для вас Тащусь повсюду наудачу; Мне дорог день, мне дорог час: А я в напрасной скуке трачу Судьбой отсчитанные дни. И так уж тягостны они. Я знаю: век уж мой измерен; Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днем увижусь я...» …И в душу сразу нахлынуло отчаяние от понимания, что увидеться больше не получится, а слезы чуть сами не покатились из глаз. Но ему удалось их сдержать. Только, чтобы их можно было удержать дольше, пришлось отвечать шепотом. Он медленно выдохнул, сжав в кулак мокрые ладони. Хотелось произнести эти строки вслух, попробовать еще раз, но почти сразу пришло понимание, что эти попытки обернутся ничем. Сердце искало оправдание, но он просто полюбил не ту, а того. Вот и все оправдание. — Я все понял, Ваше Императорское…Величество. Больше вы меня никогда не увидите. Я даю слово,— наконец выдавил из себя Сергей, подняв глаза обратно. Император даже вздрогнул. Вместо нежных небесно-голубых очей, некогда преисполненных любовью и теплом, дерзостью и жаром, жизнью и свободой, на него смотрело что-то мертвое. Что-то настолько холодное и бездушное, настолько печальное и строгое, скованное и глубокое, что ему самому стало не по себе. Он хотел было что-то добавить, может даже извиниться за излишнюю грубость, но Муравьев уже молча поклонился и спешно направился обратно. Николай не проводил его взглядом. Ему вдруг стало сложно смотреть на этот уже столько знакомый и привычный ему силуэт. Сергей вернулся к приятелям довольно скоро. Но на вопросы, на слова и прочее он не отвечал. Черторижский пытался было его хоть на мгновение отвлечь, но тот был непреклонен. Молча схватив со стула свой мундир, он резкими движениями застегнул его, и, обернувшись, только и смог сказать, что: — Прощайте, любезные. А затем, машинально стукнув каблуком по глянцевому полу, исчез в дверях. Гости молча переглянулись. Руневский хотел было догнать подполковника, но Черторижский положил ему руку на плечо и, глядя вслед Сергею, произнес: — Не стоит. Вряд ли мы скоро его теперь увидим. Не следует даже говорить о том, что проживал подполковник эти мучительные пятнадцать минут, которые потратил на дорогу в казармы. Он шел быстро и совершенно уверенно, но он не смотрел под ноги, не глядел вокруг себя, не понимал что он и где. Ему было все равно, если вдруг какой-то пьяница швырнет в него бутылкой, или он ненароком свалится в какую-то канаву, или упадет с моста. Было не до этого. В корпусе полка все уже давным-давно спали, за исключением Бестужева-Рюмина и Пестеля. Эти двое сидели в каморке полковника, пили чай и о чем-то негромко беседовали. Туда-то и пришел Сергей. Он показался двум товарищам с тяжелой головой, с помутневшим разумом. И на ватных ногах. Муравьев молча вошел в комнату, но прежде, чем один из двоих успел хоть что-то сказать, он свалился на ноги Мишеля и зарыдал, закрыв лицо руками. Не от отказа, не от сказанных ему слов, нет. Это были слезы отчаяния, слезы безысходности, и слезы всего того, что навалилось на его голову тяжелыми думами, пока он шел сюда. Ему просто не хотелось, чтобы они теснились в его уме. Подпоручик удивился только лишь вначале, и хотел сперва спросить, что же случилось, но потом вспомнил, где и с кем был Сергей до этого, и просто молча опустил руку на его голову. Он был единственным другом Муравьева-Апостола, знавшим о том… Обо всем. Павел Иванович же хотел услышать объяснения такому драматичному появлению товарища в такой поздний час в его комнате. Мишель сперва не хотел говорить полковнику, мол, мало ли, что подумает. Но тот был настойчив и все же являлся им другом, поэтому Бестужев решился и все ему рассказал. Коротко, без лишних подробностей. Пестель сперва лишь молча слушал, закрыв невольно рот рукой. А после еще минут пять пребывал в немом шоке, все время отводя взгляд то на Сергея, то просто в сторону, и потирая переносицу. — Ну и дела…— сказал он наконец, когда немного отошел от шока, а подполковник повернул голову на коленях Мишеля так, что его красное и влажное лицо теперь смотрело на подпоручика. — Знаете, мне кажется, что стоит…— начал было предлагать Пестель, но Муравьев неожиданно перебил его. — Я уеду,— тихим дрожащим голосом сказал он, не отрываясь от деревянного потолка.— Я уеду в Польшу. Или нет, в Пруссию. Или во Францию. Но только не сюда, нет. Здесь я больше не останусь. — Боже милостивый!— воскликнул Бестужев.— Это что же такого он тебе сказал?.. — Действительно,— согласился Павел. Сергей вяло поднялся на ноги, приставил к столу табурет и присел на него. — Вам дословно?— спросил он. — Ну если ты дословно помнишь… — «Я думаю, что будет лучше, если вы больше не будете появляться во дворце. Никогда. Мне уже невмочь вас терпеть. Вас, и ваше навязчивое внимание. Я уже столько раз повторял вам, что не полюблю вас, ибо это отвратительно, мерзко и просто в целом невозможно. Вы интересный собеседник, верно, но не более. А сейчас стали мне просто противны»,— запинаясь пролепетал Муравьев. Товарищи молча переглянулись и разочарованно вздохнули. — Мишель, Паша… Вы будете меня навещать?…— сквозь пелену горьких слез спросил вдруг Сергей, с надеждой взглянув на друзей. Они оба наклонились к нему и крепко обнялись, не говоря ни слова. Следующий день подполковник провел с головой погруженный в работу и занятый сборами. Он проездил от квартиры до своего загородного дома, забирая оттуда вещи и некоторую мебель. Заговорить с ним не для того, чтобы спросить, куда какие бытовые предметы следовало относить, было невозможно. Он молчал, был задумчив и невесел до самого вечера. Вечером же, ближе к восьми часам, он попросил Михаила отправиться к графу Черторижскому, чтобы позвать его попрощаться с ним. По его маршруту, экипаж должен был отправиться ближе к десяти вечера, и за неделю, со сменой лошадей и остановками в Польше, добраться до Берлина. Мишель выполнил просьбу приятеля, но прибыл во дворец в крайне печальном настроении и совершенно несобранный. Он был рассеян, гвардейцам на вопросы «Кто он?» и «Куда?» отвечал невпопад, пока наконец не увиделся с Фёдором Ивановичем. — Михаил Павлович? Что вас принесло сюда в столь поздний час?— спросил Черторижский, когда Бестужев-Рюмин возник в больших белых дверях. За спиной графа, впустившего Михаила, находился император, писавший что-то за своим столом, однако подпоручик, несмотря на сосредоточенность императора, все же привлек его внимание своим присутствием, и он обернутся. — Вечер добрый, уважаемый,— сказал он, оторвавшись от бумаг. — Здравия желаю, Ваше Императорское Величество,— машинально и совершенно сухо ответил Бестужев-Рюмин, так же машинально поклонившись. Это немного смутило императора. — Так что вы хотели, Бестужев?— напомнил о себе граф, заложив руки за спину. Мишель пару раз неловко покашлял и кинул мимолетный взгляд на императора, словно удрученный его присутствием, но поняв, что вдвоем им с графом поговорить все равно не удастся, произнес так тихо, как только смог: — Сергей Иванович сегодня ночью отбывает из России, просил вас, князя Руневского, князя Карского и графа Стольцова прибыть к нему на квартиру попрощаться. Экипаж отбывает в десять вечера, поэтому скажите им, пожалуйста, поскорее. Сережа просил передать, что очень ждет вас…четверых. Бестужев-Рюмин снова бросил через плечо графа уже стойкий взгляд, то ли исполненный осуждением, то ли досадой. — Как «отбывает из России»?…Насовсем?…— переспросил шокированный Фёдор у Михаила и сам повернул голову на императора, только его глаза уже совершенно точно смотрели разочарованно и хмуро. — Да, я боюсь, что насовсем,— отчеканил подпоручик. — Что ж, тогда пойдемте за господами вместе, один я не успею всех оповестить. Они говорили шепотом, так что императору было не услышать содержание их беседы, но по взглядам и внезапно переменившемуся поведению он понял, что тема косвенно или прямо касалась его. Однако, когда он захотел спросить, что же все таки рассказал Михаил Павлович, господ уже и след простыл. Все впятером, два князя, два графа и подпоручик шли в полной тишине до самого дома Сергея. У подъезда уже стояла большая черная карета, запряженная тремя лошадьми и загруженная чемоданами, укладками и прочими вещами. Их было, на удивление, не так много, как ожидалось. Возле нее, одетый по форме, стоял и сам Сергей, а вокруг него еще человек семь, не более. Все они прощались, обнимались с ним. Среди прочих были и Сергей Трубецкой с Павлом Пестелем. Пятерка мужчин подошла к толпе, и каждый по очереди обнялся с подполковником, не сказав ни слова. Это уже попросил сделать подпоручик, оправдываясь тем, что Сергей сам позже напишет общее письмо с объяснениями, коли захочет ими поделиться. Но вот с графом Черторижским все было иначе. Обнимаясь с ним, Сергей выглядел еще печальнее, чем до этого. А когда объятия закончились, он наклонился к нему и сказал так тихо-тихо: «По возвращении во дворец скажи ему что-то от меня. Придумай сам. Я уверен, ты найдешь нужные слова». На этом они и простились. Муравьев молча закрыл дверцу, и карета тронулась. Когда Фёдор вернулся во дворец, то был встречен расспросами императора. Их диалог выглядел примерно так: — Зачем приходил подпоручик? — Передал мне просьбу. — Какую просьбу? — Прийти проводить человека, который это передал. — И кто это передал? — Сергей. Но краткость допроса, который Черторижский только что успешно прошел, не означали краткость ответов. Николай встал из-за стола и подошел к графу, пытливо глядя в его глаза. — Куда и зачем провожали? Почему я не в курсе? Фёдор вздохнул. — Оставь это, ты его больше не увидишь. — То есть как?!. — Он из России уехал. Мишель сказал мне, что насовсем. После твоих вчерашних слов он сегодня же собрал вещи и уехал. Я предполагаю, что в Пруссию, но не могу сказать наверняка, мне он этого не говорил. Император молча опустил сосредоточенный взгляд. — А, и он просил передать тебе…Вам, Ваше Величество, отдельные слова. Тот вновь поднял голову, и глаза как-то странно блеснули. — Какие же? Граф сделал паузу, формулируя предложения, чтобы они звучали так, словно он передает их с уст Сергея, а не придумывает на ходу, как и было на самом деле. — Он просил простить его за то, что встретился тогда с вами в ваши именины. И сказал, что очень сожалеет, что вызывал у вас отвращение, а не уважение, которого добивался. Ну и то, что если так угодно вашей милости, то во дворце он никогда больше не появится, чтобы не мозолить ваши очи, государь. Николай не отрывал глаз от лица Черторижского, но если ранее о них можно было сказать что-то наверняка, то сейчас они были настолько смешаны и неоднозначны, что сказать что-либо и быть в этом уверенным было невозможно. — Что ж…— сказал наконец император.— Может, оно и к лучшему.