Три сотни серебром

*** С тех пор минуло без малого два года. Первые несколько месяцев императору и впрямь будто дышалось свободнее. Не было нелепых комплиментов, слащавых речей через каждое слово, не было навязчивых желаний и прочего, и его это невероятно радовало. Он жил со спокойной душой и ничто больше не отравляло и не смущало его. Но потом что-то вдруг изменилось. Ему становилось трудно ходить на прогулки в компании одних только графов. На любое хвалебное слово, сказанное ему кем-либо на балу или встречах, он не реагировал ровным счетом никак, разве что лишь едва улыбался, чтобы не показаться грубым или высокомерным. Он вдруг начал понимать, что ему не хватает чего-то. Или кого-то. Это не давало ему покоя, он старался гнать эти ощущения прочь, уверяя себя твердо настолько, насколько это было возможно, в том, что ему достаточно того, как он живет, и что его жизнь теперь спокойна и прекрасна. Но все это были ложные убеждения, нужные лишь для того, чтобы отогнать правдивые, которые он никоим образом не хотел принимать. Письма от бывшего подполковника лейб-гвардии Черниговского полка Сергея Ивановича Муравьева-Апостола прямиком из прусской столицы получали все, кроме того, кто заметил за собой, что на самом деле ждет их. Он видел, как по вечерам приятели Сергея собираются вместе за бутылкой шампанского, как вслух зачитывают друг другу каждое его письмо и радуются, скучают и вспоминают. И только ему за все два года не было написано ни строчки. Даже не посвящено ни слова в чужих письмах, хоть как-нибудь, даже косвенно, даже намеком, нет. Да, Муравьев-Апостол и впрямь сделал все возможное, чтобы не напоминать о своем существовании только лишь ему одному. Николай должен был жениться на немецкой принцессе еще год назад, но свадьба не состоялась, а почему — не было известно никому, даже, пожалуй, ему самому. Никому, кроме князя Черторижского, который, подкрепляя свои предположения каждый день самыми разными фактами, становился почему-то все загадочнее. Но вся интрига, загадка и молчаливое счастье исчезли тогда, когда ему пришло это письмо. На дворе стояло раннее утро пятого июля, почти как тогда, три года назад. В этом году на пятницу выпало пятое число. На этот раз, Николай шел через задний двор, дабы переодеться на конную прогулку. Он спешил, ибо в этот раз проспал и уже изрядно опаздывал, но вдруг остановился. Постояв с полминуты, он оглядел уже заросшую густой травой землю. На этом самом месте они с Муравьевым впервые встретились. Сердце почему-то забилось быстрее, словно вот-вот все повторится в точности, как тогда, а он, где-то уже не глубоко в душе, будто и впрямь ждал и надеялся на это. Но, разумеется, чуда не произошло. Его бросило в холодный жар. — Боже, да что со мной!— он дал себе пару легких оплеух, чтобы привести голову в порядок, но это не помогло. И ему почему-то стало невероятно грустно и горько. Он почувствовал себя таким виноватым и ужасным, каким не чувствовал никогда, и грудь заныла и исполнилась скверным и гнусным чувством, а сердце окутала унылая тоска. И в голову вдруг пришло осознание. Без лишних рассуждений, он быстрым шагом направился во дворец, где в его покоях уже стоял переодетый граф Черторижский. Он стоял, развернувшись к двери спиной, и держал что-то в руках, сосредоточившись на этом. В эту минуту, в дверях возник император. — Федя, я больше так не могу,— дрожащим от волнения голосом воскликнул он.— Не могу, слышишь?! Нет, я сегодня же отправляюсь в Берлин, передай, чтобы готовили экипаж или что там еще… Николай суетливо заметался по комнате, натягивая поверх рубашки мундир, но граф вдруг остановил его. — Не надо тебе ни в какой Берлин…— медленно проговорил он. Показав предмет, который держал в руке. То был распечатанный конверт, а в нем и письмо. — То есть как это «не надо»? Как не надо, почему?— с негодованием спросил император. — А вот так. Сергей уже сегодня возвращается в Петербург. И в беспокойных глаза вдруг засияла радость. Но сияла она до тех пор, пока граф не назвал причину возвращения Муравьева-Апостола. — Он женится. И сердце тут же свалилось в глубокую, возможно даже бездонную, пропасть. —…А в Петербург приехал, чтобы познакомить невесту с братьями и товарищами. Написал, что, возможно, свадьбу справлять будут тут же, но… Но император уже не слушал. Слова казались ему простым шумом, который лился в уши, словно расплавленное стекло. Он медленно, без сил опустился на кровать, потупив бездонный, немой взгляд в пол. Смотря на него можно было подумать, что весь его мир рухнул в одно мгновение от двух обыкновенных слов. И, возможно, это было так. — Ну а что ты хотел? Думал, что можешь игнорировать его и потом очень нелестно прогнать, а он будет продолжать по тебе тосковать? Бред, не находишь?— невозмутимо сказал Фёдор Иванович, присев рядом. — Но он был так горячо в меня влюблен, я думал…— хотел было сказать Николай, но слова не выходили из уст, как бы он не старался. — Ты не думал, в этом и проблема,— твердо отметил Черторижский.— А теперь вдруг понял, что без него жить не можешь, а время-то уже упущено. Поздно. Женится твой…Сережа. Все вдруг изменилось. Вдруг захотелось вернуться в те дни, когда на ухаживания подполковника император отвечал отказом. Захотелось вернуться и, быть может, поцеловать его, принять цветы, поблагодарить за комплименты, за то, что он просто все время был рядом. Схватиться за руку и не отпускать, ни за что не отпускать. Не отпускать в эту проклятую Пруссию, где он встретил эту проклятую барышню, кем бы она ни была, не отпускать даже тогда, с вечера приезда Черторижского. Но еще больше захотелось вернуться к их разговору. Тогда бы Николай заткнулся и ни за что не сказал бы этих роковых слов, которые произнес тогда, сидя ночью на лавочке, убежав из зала. Захотелось даже выпить тот несостоявшийся брудершафт. И его глаза вдруг задрожали. Граф приобнял императора за плечи, тяжело вздохнув. — Что имеем — не храним, потерявши — плачем,— сказал он куда-то в сторону. Император на это лишь закрыл лицо руками, схватившись краешками пальцев за растрепанные волосы и крепко сжав их от нахлынувшей досады. — Он приедет к обеду. Я приглашу его к тебе и ты с ним поговоришь. Вместе вы уж точно не будете, но может он хотя бы сможет простить тебя…От этого хоть сколько-нибудь, но будет легче. Николай резко поднял покрасневшее лицо и уставился на Фёдора. — Сегодня нельзя, ни в коем случае!— воскликнул вдруг он, схватившись за чужие плечи. — Почему нельзя?— опешил Черторижский. — Потому что я должен придумать, как лучше извиниться. К тому же… Я не хочу случайно пересечься с его не…невестой. После этих слов его бросило в холод. — Как угодно… В это время Сергей вместе со своей невестой уже подъезжали к вратам Санкт-Петербурга. Он глядел на нее глазами, полными радости и умиротворения, держал ее руку, поправлял ее съехавшие на лоб кудри. Она на это лишь мило улыбалась, хлопая своими большими голубыми глазами. По прибытии в свою старую квартиру, их уже ожидала толпа радостных товарищей, пришедших встречать молодоженов. Пришел и граф. Он долго обнимался с Сергеем и заваливал его самыми разными вопросами, но когда только увидел его невесту, то сразу почему-то побледнел, мигом схватил его за плечи и осторожно отвел в сторону. — Сережа, как зовут твою невесту?— шепотом спросил Фёдор, все время оглядываясь, словно боялся, что их кто-то услышит. — Мари Каминская, дочь немецкого композитора Вильгельма Бридже, а что?— так же тихо ответил Муравьев, явно не понимая, к чему такая осторожность. Граф обреченно вздохнул. — А тебя не смутило, что у незамужней девушки с немецким происхождением и проживающей в Берлине польская фамилия? — Ну… Сперва смутило, но она оправдала это тем, что долгое время жила у своего польского дяди, который воспитывал ее, и поэтому у нее такая фамилия,— невозмутимо ответил Сергей. Черторижский высоко поднял брови. Его, очевидно, очень возмутил такой ответ. Он с минуту напряженно думал, потирая переносицу и поговаривая: «Ну как же так», «как так можно», «на всю жизнь ведь позор» и «бедный ты, бедный», чем очень напугал Сергея. — Ну что с тобой, Фёдор Иванович?!— спросил он наконец, не выдержав этакого напряжения.— Что, ты знаешь ее дядю? Он плохой человек? Да она мне про него только хорошее говорила, чего ты так распереживался-то? — Да нет, Сережа, нет. Нет у нее никакого польского дяди. Зато есть польский муж, мой хороший друг Адам Каминский, который сейчас воюет в Бразилии. Они женаты уже четыре года. У меня в квартире висит наша общая картина, где меня, его и ее писали на их свадьбе… Муравьев стоял молча, не произнося ни слова. Его будто поразило ударом молнии. — Да не может такого быть!— сперва не поверил он.— Ты наверное просто обознался! У них, быть может, немного схожая внешность, только и всего! — И фамилия?— возразил граф. Сергей не ответил. — А теперь погляди во-он туда… Он указал Муравьеву на девушку, на шее которой расположилось прекрасное жемчужное ожерелье. — Это ожерелье я ей на свадьбу дарил своими руками! Если не веришь, то потом, когда она его снимет, посмотри на одну из длинных бусин. Она непременно будет с золотой гравировкой «от Ф.Черторижского 17.03.1824». Сергей нахмурился, но все же согласился проверить ожерелье с наступлением ночи. — Но коли ты прав будешь, что же мне тогда делать?— спросил он уже довольно сильно расстроившись. Его самый счастливый день вдруг стал самым несчастным. Или самый счастливый просто еще не наступил? — Не беспокойся. Я сделаю так, что она сама отсюда уедет. И, вообще, у меня для тебя есть еще одна новость… Но я не представляю, как ты ее воспримешь. Много ведь времени уже прошло. Да и сейчас, когда мы такое про твою невесту выяснили… Мне кажется, что ты и слушать не захочешь. — Признаюсь, заинтриговал. Что ж, ладно. Положим встречу завтра вечером в… — В Зимнем дворце. Муравьев с удивлением уставился на графа. — Нет уж, во дворец я больше ни ногой! Мне там… не рады. К тому же, я дал слово солдата, что больше не появлюсь у… Он вдруг замолчал, хотя по губам было видно, что они хотели вымолвить что-то еще. — Забирай слово обратно и доверься мне. Соберемся в моем кабинете, его там не будет. — Хорошо, пускай так… Они еще раз обнялись и направились в дом, дабы занести туда все вещи и выпить шампанского за свадьбу. Но у Сергея свадьба теперь была под большим вопросом. Шестое число. Суббота. Рано-рано утром, когда собрание уже давно закончилось, и все тихо похрапывали каждый в своем углу, Муравьев тихонечко привстал с кровати, пока Мари мирно дремала рядом, и, пройдясь на цыпочках по скрипучему полу, подошел к ее шкатулке с разного рода украшениями. Среди них было и то самое ожерелье. Он осторожно извлек его из бежевой подушечки и принялся судорожно пересматривать все продолговатые бусины. И верно: на одной из них мелким золотым шрифтом было выведено «от Ф. Черторижского 17.03.1824». Но кроме этого, он отыскал еще и ее обручальное кольцо, которое было спрятано под бархатным карманом. Не то, которое было подарено им. Сергею следовало быть в отчаянии, устроить громкий скандал, но вместо этого его сердце лишь наполнила пустота. Такая же, какая была той ночью, в августе, два года назад. — Почему люди, которых я люблю, не делают меня счастливым?.. Почему разбивают мне сердце?.. Может, раз это система — что-то не так со мной?..— размышлял он шепотом, и голосом не столько печальным, сколько раздосадованным. Он в сердцах швырнул бусы в стену, быстрее спички переоделся в форму и вылетел из квартиры, не обращая внимания уже ни на что и не переживая, что он может кого-то разбудить. Четыре утра. Следовало чем-то занять себя до вечера, или хотя бы до того момента, как проснется граф Черторижский. Сергей не придумал ничего лучше, чем отправиться сразу ко дворцу и, быть может, прогуляться по саду. Все равно время настолько ранее, что даже караул на местах не стоит. Никто его не увидит. На дворе стоял тихий знойный июль. Покровы его жаркого солнца расстилались вдоль полей и берегов широких буйных рек, окутывая собой луга и деревни, леса и поляны, города и села. Когда все это случилось, трава еще не просохла от утренней росы, а птицы защебетали, едва пробудившись от глубокого сна. Солнце только показывало свои еще слабые лучи из-за темных кучных тучек, нависших одеялом над сонным Петербургом. Подполковник теперь шагал более уверенно, не дремал на ходу, однако внимание его было все также рассеянно ввиду тех дум, которые оккупировали его сознание. Он шагал машинально, в голове уже давно расположилась карта нужной ему дороги, и она вела его к нужному месту сама. Его участие было не нужно. Он просто шел, шел, шел… Пока не дошел до заднего двора. Как он тут оказался, если шел в сад? Карта подвела? Ну и ну. Сергей за мгновение очнулся от забвения. Постояв с полминуты, он оглядел уже заросшую густой травой землю. На этом самом месте они с Николаем впервые встретились. Сердце почему-то заби… Нет, сердце не забилось быстрее, словно вот-вот все повторится в точности, как тогда. Он молча осмотрелся и просто упал на траву. Он лежал и смотрел на небо, в сторону восхода, откуда медленно, словно червь во время дождя, выползало солнце. Из глаз потекли слезы. Простые слезы, не слезы отчаяния, не слезы радости, не слезы ностальгии. Просто слезы, взявшиеся из неоткуда и ушедшие в никуда, какие обычно приходят, когда тебе уже все равно, жив ты, или мертв, замерзнешь ли тут, на не прогретой солнцем почве, или встанешь и вернешься домой. Он лежал так где-то полчаса, чуть не заснул, но не стал дремать, боясь, что может замерзнуть, лежа на сырой земле. Муравьев шмыгнул покрасневшим от холода носом, осторожно привстал и взглянул на мундир: мокрый и грязный, весь в веточках и траве. Он опустил голову вниз и принялся отряхивать грязь. Внезапно, что-то заставило его пошатнуться. Лбы столкнулись друг с другом, и два молодых человека рухнули на сырую землю потирая места, кто какими ушибся. — Ах, чер-рт! Можно было смотреть впереди себя, а не абы куда?— выругался подполковник, продолжая отряхивать от земли чистенький мундир. — Что, простите?..— изумленно ответил второй человек, словно удивившись чему-то. Не словно, это и было так. — Что что! Я гово… Он поднял глаза и замер. Они оба замерли. Не шевелились, не пытались подняться, не ругались, ничего. Просто молча смотрели друг на друга. Что-то заставляло сидеть, сковывало движение и эмоции. Первым очнулся Сергей. Он вдруг тряхнул головой, вскочил с земли, как ошпаренный, очень быстро поклонился и выпалил: — Прошу прощения, Ваше Императорское Величество, что появился в вашем дворе и вообще показался вашему взору, клянусь, этого больше не повторится! Он уже собрался метнуться в противоположную сторону от входа, но чужие слова остановили его на мгновение. — Сережа, подожди! Подполковник замер по стойке «смирно», стоя спиной к императору. Его как иглой пронзило. Император молниеносно поднялся с земли и подошел к нему. — Взгляни на меня, ну что же ты…— шепотом попросил Николай, но Муравьев и не думал поворачиваться. — Не могу, Ваше Императорское Величество! Дал честное слово, что вы меня больше не увидите!— отчеканил тот. Он обращался так, как обратился бы любой другой солдат — формально и торжественно, а не печально или сердито. В нем будто погибли все чувства, все эмоции разом. — Прекрати это, мне больно... Прошу, давай поговорим… Он взял было подполковника за руку, но тот резко одернул ее. — Мне не положено говорить с вами, Ваше Императорское Величество! Вы как-то сказали, что я вам противен, прошу, не смотрите на меня, я не хочу, чтобы что-то вызывало у вас отвращение! — Прекрати это, умоляю. Я очень сожалею, прошу, дай мне сказать… Сергей достал из кармана мундира свой календарик и протянул Николаю, все также стоя к нему спиной. — Триста двадцать семь дней я ждал от вас взаимности. Триста двадцать семь. И я ее не получил. Зато получил в свой адрес множество унижений и оскорблений. Что вы теперь от меня хотите? Император молча листал календарь с обведенными карандашом днями. Где-то на полях возле некоторых дат были пометки вроде «подарил цветы» или «звал танцевать». — Простите, но мне нужно идти, Ваше Императорское Величество,— попросил Муравьев, и сделал было шаг вперед, но Николай вдруг сказал: — Раньше ты обращался ко мне иначе… Сергей резко развернулся и уставился в чужие глаза. Они были переполнены болью и криком, немым криком, который обычно нельзя выпускать из души. Сейчас его было видно в ледяных глазах, но они понемногу таяли. Они больше не могли оставаться такими же стальными и строгими. — Потому что раньше я любил вас. Это было ударом под дых. Для них обоих. Глаза таяли, и вода из холодного льда превращалась в соленые слезы, заполнявшие покрасневшую оболочку. Император вдруг схватил чужую руку и упал на колени. Белые штаны, только вчера постиранные старательной Настасией, вновь были запачканы. — Сережа, Сережа, я… Я умоляю тебя, пожалуйста, прости меня, прошу! Я был.. не прав и очень, очень перед тобой виноват, так виноват! Умоляю, прости меня! Я понял, что люблю тебя, только тебя одного, слышишь? Мне никто другой не нужен, прошу, не уходи больше, не бросай меня опять! Я без тебя пропаду, Сережа!..— сквозь слезы едва различимо шептал он, не отпуская руки, словно боясь, что стоит ее отпустить — и он, его Сережа, снова исчезнет, только уже навсегда. Сейчас ему было плевать на все: на приличия, на статус, на манеры — на все. Лишь бы только сейчас он остался с ним. — …Встаньте, господи, вы же император…— суетливо оглядываясь по сторонам прошептал Сергей, стараясь поднять Николая. Но он очень неудачно развернулся, из-за чего сделал только хуже и упал сверху на него, скользнув руками по мокрой траве и нависнув над дрожащим телом. Между ними оставалось всего пара свободных сантиметров. Император обхватил его лицо холодными и трясущимися от волнения руками. Щеки были мокрые от слез. Они так молча пялились друг на друга, пока Муравьев вдруг не сказал: — «Я уже столько раз повторял вам, что не полюблю вас, ибо это отвратительно, мерзко и просто в целом невозможно». Наврал, получается? Нет, он не сказал. Он передразнил. Он передразнил, делая намеренно гордый и высокомерный вид. Император это понял, и сперва его губ коснулась лишь мимолетная улыбка, потом она уже задержалась на несколько секунд, а затем он отчаянно рассмеялся. Вместе с подполковником. Они оба смеялись, сами не зная над чем. Внезапно, с неба полился легкий дождь, превративший землю в однородную смесь грязи и глины, а слезы смешал со своими каплями. Они были мокрые и грязные, но продолжали смеяться. Две пары небесно-голубых глаз, уже оттаявших окончательно, вдруг распахнулись и уставились друг на друга. А затем опустились чуть ниже. И вот, одно короткое мгновение — и все проблемы уже перестают существовать, перестают волновать их. Расстояние сократилось с пары сантиметров до нуля, и губы, мокрые от слез и дождя, коснулись друг друга и слились в глубокий, долгий поцелуй, такой спокойный и нежный, словно между ними никогда не существовало ненависти и горя, словно они никогда не чувствовали и не видели ничего, кроме любви. Сергей отрывался от чужих губ, но это было лишь коротким мгновением, которое заканчивалось быстрее, чем начиналось. Он целовал его вновь и вновь, запустив руки в слипшиеся от дождя русые волосы. Надобно было вставать, возвращаться во дворец, приводить себя в порядок… Но разве это было возможно сейчас, когда они были так счастливы впервые за несколько мучительных лет? Нет, невозможно. И вот, дождь закончился. Из-за туч выглянуло бледное солнце. Время близилось к шести утра. — Надо идти, Черторижский ждет меня на чай уже, наверное, около получаса…— произнес император, лежа на сырой земле и прижимая к взволнованной груди чужую холодную руку в испачканном мундире. — Надо бы,— отвечал чужой…нет, родной голос. Самый родной голос, который только существовал на этой земле. Вставать не хотелось, несмотря на то, что было мокро, холодно и зябко. Их грело нечто другое, нечто большее, чем лучи просто летнего солнца. Но подняться все же пришлось, и они поднялись, безрезультатно отряхивая друг друга от мокрой глины. — Я знаю, как попасть во дворец так, чтобы нас не увидели,— сказал Николай, оглядывая двор.— Нужно пройти через служебный переход и кухню, вон там. Они осторожно вышли за пределы двора и попали в нужный переход. А уже через десять минут стояли перед графом Черторижским грязные, но довольные и счастливые. — Так-так-так,— начал он довольно пафосно, сидя на мягком стуле с перекинутыми крест-накрест ногами.— Значит, мне даже говорить ничего не пришлось, вы все сами сделали, верно? — Верно,— ответил император, положительно кивнув на всякий случай. — Что ж, тогда я жду свои триста рублей серебром, Ваше Величество,— самодовольно потребовал Фёдор Иванович.— Я выиграл спор. Сергей непонимающе взглянул на Николая. — Какой еще спор?— нахмурился он. Император лишь молча отвел смущенный взгляд в сторону, отошел к столу, достав из ящика чернила с бумагой, и принялся что-то писать. Отвечать пришлось графу. — За месяц до вашего отъезда мы с ним поспорили, что он так же влюбится в вас, как и вы в него, Сергей Иванович. Только когда вы уехали, я был в глубоком отчаянии и уже собирался отдавать деньги, но… — …Но в конечном итоге я с позором проиграл это пари,— закончил за него император и вручил листок. То была аккуратная расписка с императорской печатью о том, что граф получил от него ровно три сотни серебром.