Все, что ты здесь видишь

Ойкава Тоору – мальчик, разговаривающий с призраками, пластырем на коленке, и закинутым на крышу рюкзаком. Ойкава не плачет. Другие только этого и ждут. Поэтому он просто молчит. Смотрит себе под ноги, будто именно там, в трещинах асфальта, находится вход в другой мир – тот, где его не боятся. Иваизуми Хаджиме – мальчик, с резким голосом, лесом, затерявшимся в глазах, и стена между Ойкавой и обидчиками. Иваизуми не боится. Другие всегда чуть побаиваются его. Обидчики тихо фыркают, и мигом расходятся, как тени. Иваизуми прослеживает за ними, пока те не скрываются из виду, бубнит неприличные слова под нос, а потом оборачивается назад. — Ты правда с привидениями разговариваешь? Ойкава смотрит на него долго. Шмыгает носом, а затем едва заметно кивает. — Иногда они первые начинают. Иваизуми не пугается, и только пожимает плечами. — Ну и ладно. Я всё равно тоже не люблю играть в “войнушку”. Меня Иваизуми зовут. Маленькая рука тянется – непоколебимо, уверенно. Ойкава долго не шевелится, но и Иваизуми не отступает. Когда Ойкава наконец решается, солнце мажет теплой ладонью по щеке, а Иваизуми криво улыбается. Крепко хватает за бледные пальцы и больше не отпускает.

***

Не отпускает даже, когда спустя года понимает: быть рядом с Ойкавой – значит постоянно мириться. И терпеть. Не самого Ойкаву, – хотя тот и сам иногда бывает той ещё занозой в заднице – а то, что тот носит с собой. Поначалу – тихо, скрывая в тенях, за ослепляющей улыбкой, и в стрелках часов за полночь. Но намного позже, когда Иваизуми тонет одним коленом в песке, Ойкава принимает кольцо – с условием, что он больше не станет прятать своих призраков. Иваизуми закатывает глаза и напоминает, что он никогда не боялся ужастиков. Пусть он и отчётливо понимает: Ойкава ставит это условие лишь для себя.

***

Ойкава затягивает Иваизуми за закрытые всем остальным двери – и ему ничего не остаётся, кроме как самому начать ориентироваться в тамошней темноте. С доверием приходит храбрость, которую Ойкава выставляет напоказ – как и свои “способности”, стремясь “помогать людям”, потому что “а что добру пропадать?”, а ещё “из нас выйдет отличный дуэт охотников за приведеньями, Ива-чан”. Но Иваизуми знает как на самом деле Ойкава просто не умеет оставлять – ни живых, ни мёртвых. Тот слишком ясно знает, каково это – быть забытым и одиноким. Ойкава помогает почти отчаянно, будто пытается переиграть то, чего никогда не просил. Потому что иначе – всё это не имеет смысла. Потому что если уж жить на границе двух миров – то подчинять их себе, а не вязнуть между ними. И Иваизуми помогает Ойкаве с равным отчаянием. Потому что он знает, с каким напряжением Ойкава улыбается, когда ребёнок в очередном доме вдруг говорит: “дядя с кривой спиной опять в углу стоит”, – и как тот кивает, не глядя в ту сторону.

***

Ойкава редко объясняет, что именно он чувствует – он просто идёт, и Иваизуми идёт за ним, в полумрак комнат, пропитанных шорохами. Там пахнет ладаном и пылью, от стен веет старыми воспоминаниями, и кажется, будто сама тишина в этих местах умеет дышать. После работы Ойкава становится необыкновенно молчаливым, и утро следующего дня встречает их с медлительной осторожностью – как будто боится потревожить что-то, что пришло с другой стороны. В такие моменты Ойкава бывает смотрит в чашку с остывшим чаем так, будто в ней прячется чьё-то отражение. Ойкава не говорит об этом, а его пальцы медленно скользят по фарфору – будто на ощупь разбирают забытое послание. Он не пьёт. Просто держит чашку, пока пар исчезает, оставляя на поверхности мутную неподвижность – зеркальную, почти живую. Иногда он прикрывает глаза и дышит медленно, считывая что-то из воздуха, как другие – из страниц. Как звон в ушах после долгой тишины. Иваизуми знает: в такие моменты лучше не спрашивать. Лучше просто поставить рядом тёплую кружку, чутко не касаясь плеча, и сидеть рядом, пока тот медленно возвращается из мира, в котором никто, кроме него, не живёт.

***

Вечерами в их доме всегда много света. Ойкава настаивает на лампах, на мягком жёлтом сиянии, даже на свечах – говорит, что тени слишком густые, в них легко можно спрятаться. А иногда ещё добавляет, что те бывают слишком громкие. — Они смотрят, когда темно, Ива-чан, — однажды говорит он, натягивая плед до подбородка. — А когда свет – прячутся и просто ждут. Иваизуми не спорит. Он всё равно предпочитает свет, даже если приходится спать при ночнике, даже если у светильников перегорают лампочки чаще, чем положено. Иваизуми привык их менять. Особенно возле лестницы. Он больше не ищет объяснений – просто держит запас в ящике в подвале. И каждый раз, когда гаснет свет – Иваизуми чувствует, как Ойкава на миг замирает. А затем просто встаёт – даже среди ночи – находит новую лампочку, прикручивает, щёлкает выключателем, возвращает свет в комнату. Иногда возвращается в спальню с фонариком, который кладёт рядом на тумбочку. Иногда просто тянется рукой под одеяло, находит ладонь Ойкавы, холодную и вспотевшую, и сжимает её. Ойкава не благодарит – не нужно. Он только пододвигается к нему ближе, устраивается рядом, как будто Иваизуми – тоже часть света: тихая, устойчивая. Так и засыпает, даже если лампочка вновь перегорает, а свет фонарика тухнет.

***

На поле за городом, где нашли обезлюдевший лагерь – ржавые котелки, пустые палатки, одна раскрытая Библия – они стоят долго, не разговаривая. Тут должно быть хоть что-то оставшееся от исчезнувших людей: признаки столь срочного ухода, следы, любые, уловимые глазами или электроприбором. Но воздух гладкий, пустой, и нет даже щебета птиц, способных потревожить его. Ойкава медленно обходит круг, выстроенный из палаток. — Здесь давно никого не было, — тихо говорит он. — Это и так ясно, — отвечает Иваизуми, следующий за ним. Качнув головой, Ойкава оборачивается на него – и его взглядом, можно вспарывать вены. — Но так громко. Иваизуми включает диктофон, но запись оказывается пустой. Даже шума ветра и собственного дыхания не слышно. Только долгий, хрустальный провал. И Ойкава проваливается между миров, мифов и верований. А Иваизуми остаётся смотреть, стиснув челюсти и кулаки – не потому что не верит, а потому что оно всегда отнимает у Ойкавы слишком много.

***

У Ойкавы бывают сны, от которых он просыпается в свете ночника – с дрожащими руками и пересохшим ртом. Он не всегда помнит, что именно видел – только слова, повторяющиеся в голове, словно молитва. В такие моменты тени, бегающие по комнате, кажутся особенно живыми, а шелест листвы за окном – оглушающе громким и настойчивым. Ойкава бывает реагирует на каждый шорох и мимолётное движение, а бывает просто сидит, уставившись куда-то в изножье кровати, и молчит. Иваизуми не знает, что он предпочитает больше. Если бы это имело смысл, он предпочёл бы, чтобы Ойкава больше никогда не переступал границу миров. Иногда Ойкава говорит во сне. Непонятно, на каком языке – может, и не на языке вовсе. Иногда просыпается со странными фразами на губах. Иваизуми не спрашивает, что за язык, слова, фразы. Он просто держит его так крепко, как может, вытаскивает из мира теней, и шепчет что-то неразборчивое – не для Ойкавы, для тишины. Чтобы не дала трещину.

***

Временами в их жизни бывают дни – простые, нечаянно счастливые. Когда на кухне пахнет выпечкой, а окно запотевает от кипящего чайника. Когда Ойкава смеётся – искренне, громко, – и Иваизуми думает, что, может быть, он всё-таки смог. Смог построить вокруг него что-то живое. Что-то человеческое. Тогда Ойкава обычно поёт какую-то глупую песню вполголоса, а Иваизуми притворяется, что это раздражает его. Солнце ложится на подоконник, тянется к Ойкаве, путается в его каштановых вихрях и кофейных глазах – и Иваизуми смотрит. Смотрит и запечатлевает такие моменты у себя в памяти, потому что Ойкаве идёт жизнь больше, чем мёртвые. Но стоит наступить вечеру, как под тихое бормотание телевизора Ойкава вдруг резко посмотрит в окно и замолчит. Ненадолго, всего на пару секунд, но Иваизуми замечает. Всегда. — Там пусто, — говорит он, подойдя к окну. За стеклом – только ночь. Ойкава громко молчит в ответ. Просто натягивает улыбку, отворачиваясь обратно к телевизору, и сильнее заворачивается в плед, который на его плечи накинул Иваизуми. Экран безжалостно высвечивает его бледное лицо, пока тишина ледяными пальцами берёт Иваизуми за руку.

***

Иваизуми боится. Не приведений, не страшных легенд и не скрипа в заброшенном доме. Боится с самого момента как понял, срывая повязку с глаз: Ойкава не просто слышит и видит. Он впускает. Как воду, как боль, как чужое прошлое. И Иваизуми ненавидит. Не заказчиков, не скептиков и не настырных журналистов, следующих за ними из города в город. Он ненавидит, когда Ойкава неотрывно смотрит в ту часть комнаты, где фонарь не касается ни стены, ни предметов. Там, где тень лежит гуще, чем должна быть. Ойкава никогда ничего не говорит, но делает шаг ближе, верит – всем сердцем и душой, поделенной пополам, – что ступает не один. Иваизуми знает это движение: неуверенное, будто кто-то тянет за запястье – мягко, но настойчиво. Туда, где должно быть пусто, но так только кажется. Иваизуми ненавидит это “кажется” – за то, что оно забирает у него Ойкаву. Мягко, постепенно, уводит куда-то вглубь, куда ему никогда не будет доступа. И от этого колотит между рёбер, а крик, призывающий остановить Ойкаву, застревает где-то в глотке колючим комом. Потому что Ойкава всё ещё тот мальчик, который прячет слёзы, а Иваизуми – всё ещё делает вид, что не боится.