Безысходность на кончике лезвия

Квартира была холодной. Не просто прохладной — ледяной, будто даже стены впитали в себя вечный холод его души. Дазай лежал на голом матрасе, окно было открыто на распашку. Но он не чувствовал ни холода, ни дрожи. Он давно уже не чувствовал ничего, кроме тупого, ноющего давления в груди — того самого, что заставляло его снова и снова подносить лезвие к коже. Бритва была старой, с зазубренным краем — нарочно. Он любил, как она рвёт плоть, а не режет. Любил, как кровь сначала выступает медленно, а потом хлещет горячими струйками, рукава были закатаны до локтей, обнажая бледную кожу, испещрённую шрамами и свежими порезами. Кровь медленно сочилась из ран, растекаясь по коже и впитываясь в ткань матраса, оставляя после себя тёмные, почти чёрные пятна. Он прикрыл глаза, наслаждаясь жгучей болью, единственным чувством, которое ещё могло пробиться сквозь толстый слой апатии. Руки его были изуродованы — не просто иссечены, а исписаны. Горизонтальные, вертикальные, глубокие и едва заметные — каждая линия была датой, каждая затянувшаяся рана — воспоминанием. Этот был сделан — когда Ода умер. А этот — когда понял, что мир никогда не изменится. А вот этот, свежий, ещё не успевший покрыться коркой — сегодняшний.