Безысходность на кончике лезвия

Каждый раз, когда Дазай принимал решение прекратить пить и заниматься селфхармом, он рано или поздно срывался. Это была его природа — разрушать. Себя. Других. Всё, к чему прикасался. Первые дни после того разговора он держался. Выбрасывал лезвия и даже начал спать по ночам — не потому что хотел, а потому что Чуя наконец-то перестал смотреть на него с этим выражением, будто вот-вот развалится на части. Но потом... Потом приходила бессонница. Потом — пустота. Потом — мысли, от которых не убежать. И бутылка снова оказывалась в его руках. Утро. Чуя проснулся от тишины. Рядом было пусто. Он не сразу понял, что разбудило его — может, скрип половицы, может, приглушённый стук из ванной. Но сердце уже бешено колотилось, а во рту пересохло. Он медленно поднялся с кровати, босиком прошёл по холодному полу. Дверь в ванную была приоткрыта. — Дазай? Ответа не было. Чуя толкнул дверь. И замер. Дазай сидел на полу, прислонившись к стене. Его рубашка была расстёгнута, брючины закатаны до колен. На бёдрах — свежие, ещё не успевшие подсохнуть порезы. В правой руке он держал лезвие. Но самое страшное было не это. Он улыбался. Пустой, стеклянной улыбкой, будто его здесь вообще не было. — ...Привет, — сказал Дазай, и голос его звучал так, словно он говорил из-под воды. Чуя не дышал. Он видел это выражение раньше. Видел его в те ночи, когда Дазай наглотался таблеток и смотрел в потолок, уже наполовину в другом мире. — Что... что ты принял? — Чуя упал перед ним на колени, схватил его за лицо. Дазай моргнул. — Ничего. — Врёшь! — Нет... — Дазай медленно покачал головой. — Просто... не спал. Чуя схватил его за руку, осмотрел запястья — следов уколов не было. Но это ничего не значило. Дазай мог принять что угодно в таблетках. Чуя схватил его за плечи, встряхнул так сильно, что голова Дазая беспомощно дёрнулась. Дазай медленно поднял на него глаза. В них не было ни сожаления, ни сопротивления — только пустота, глубокая и бездонная, как пропасть, в которую он так жаждал прыгнуть. — Я говорил, что попробую....- — И это твоя попытка?! — Чуя рванул его за руку, показывая на свежие порезы. Дазай не сопротивлялся. Позволил ему трясти себя, позволил кричать. Его тело было обмякшим, словно все кости растворились. — Мне стало плохо, — просто сказал он. — Плохо?! — В голове. — Дазай поднял руку, медленно провёл пальцами по виску. — Ты не представляешь, каково это... слышать их голоса. Видеть их. Чуя замер. Тишина в ванной комнате была густой, как кровь, медленно стекающая по бледной коже Дазая. Чуя все еще сжимал его запястье, чувствуя под пальцами липкую влагу свежих порезов. — **Какие голоса?** — прошептал он. Дазай медленно моргнул, будто только сейчас осознал, что сказал это вслух. — Никакие. Забудь. — Нет, — Чуя впился пальцами в его кожу. — Ты не сделаешь вот так и скажешь «забудь». Не в этот раз. Дазай вздохнул. Его дыхание было ровным, слишком ровным, как у человека, который уже наполовину отключился. — Ода. Иногда... я слышу его. Чуя почувствовал, как по спине пробежал холод. — Он... что, говорит с тобой? — Нет. — Дазай усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Он просто стоит. Смотрит. Иногда... кажется, он ждет, когда я наконец последую за ним. Чуя резко втянул воздух. — Это... это не нормально. — Я знаю. — Тебе нужна помощь. — Она мне не поможет. — Ты даже не пробовал!- Голос Чуи сорвался на крик, эхом отразившись от кафельных стен. Дазай не моргнул. — Я пробовал. Много раз. — Он поднял руку, разглядывая свои шрамы. — Знаешь, что самое смешное? Теперь даже когда я режу себя... я не чувствую ничего. Ни боли, ни облегчения. Просто... пустоту. Чуя сжал зубы так сильно, что челюсть затрещала. Чуя почувствовал, как что-то внутри него рвется. — Ты... ты... Он не находил слов. В голове крутилось только одно: опять, опять, опять. — Ты не представляешь, каково это, — тихо сказал Дазай, глядя куда-то сквозь него. — Просыпаться и понимать, что ты снова дышишь. Что тебе снова придется прожить этот день...- — Тогда почему ты не... — Чуя сглотнул. — Почему не закончишь это раз и навсегда?- Накахара никогда не думал что когда-нибудь спросит об этом. Дазай замер. Потом медленно повернул голову, и в его глазах появилось что-то живое — боль. — Потому что тогда ты будешь винить себя. Тишина. Чуя ощутил, как его сердце бешено колотится. Он хотел закричать, хотел ударить Дазая, хотел прижать его к себе так сильно, чтобы тот наконец-то почувствовал что-то. Но вместо этого он просто опустился на колени перед ним. — Я не могу больше так. Его голос дрожал. — Я знаю, — прошептал Дазай. — Тогда остановись. — Я не могу. — Почему?! Дазай закрыл глаза. — Потому что тогда мне придется чувствовать. А я... я не знаю, выживу ли. Чуя поднял на него глаза. Впервые за долгое время он увидел не маску, не пустоту — а настоящего Дазая. Испуганного. Уставшего.