Безысходность на кончике лезвия

Чуя проснулся позже обычного. Солнце уже стояло высоко, и свет, пробивавшийся сквозь полуоткрытые шторы, резал глаза. Он потянулся к краю кровати, нащупывая тепло другого тела, но пальцы коснулись только смятой простыни. Пусто. Сердце Чуи резко рванулось вверх, к горлу. Он сел, сбрасывая с себя одеяло, и оглядел комнату. Нигде. «Он не мог просто...» Мысль оборвалась, недодуманная, но от этого не менее страшная. Чуя вскочил, ноги сами понесли его к ванной — вдруг там? Вдруг опять лужа крови, бритва, пустой взгляд? Но дверь была распахнута, внутри никого. Где-то на кухне звенела посуда. Чуя замер. Это... не могло быть правдой. Он медленно вышел в коридор, ступни прилипали к холодному полу. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже через стену. И тогда он увидел его. Дазай стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде. На нем были простые черные брюки и белая рубашка с закатанными рукавами. И... Он был без бинтов. Чуя ахнул. Руки Дазая были голые, открытые, и на них не было ни единого шрама. Шея — чистая, без следов веревки. Даже воротник рубашки был расстегнут, как будто он больше не пытался скрыть то, что там могло быть. Дазай обернулся. —А, проснулся?— улыбнулся он. И это была не та улыбка, которую Чуя видел последние годы — не кривая маска, не пустая гримаса. Она была... такой естественной. —Ты...— Чуя не мог выговорить ни слова. —Я что?— Дазай наклонил голову, и в его карих глазах не было привычной пустоты. Они были живыми. Чуя шагнул вперед, руки сами потянулись к нему, но он остановился, боясь, что если дотронется — иллюзия рассыплется.

***

Счастье было настолько оглушающим, что Чуя на несколько дней забыл, как пахнет страх. Это было самое чудесное и странное время в жизни Чуи. Каждый день был похож на яркий, немного нереальный сон. Дазай был другим — легким, живым, почти беззаботным. Он больше не пил, не говорил о смерти, не исчезал по ночам. Он готовил завтраки, смеялся настоящим, звонким смехом, который Чуя не слышал годами, и целовал его так, будто хотел вдохнуть в себя всю жизнь разом. Тот день, начавшийся с яичницы на плите и голых, без бинтов, рук Дазая, растянулся в целую череду светлых, теплых, почти нереальных дней. Дазай был другим. Он не просто перестал говорить о смерти — он словно забыл о ее существовании. Он смеялся, и смех его был чистым, без горькой примеси цинизма. Он касался Чуи, и в его прикосновениях не было отчаяния или требования — только ласка и благодарность. Чуя падал в это счастье, как в глубокий, мягкий омут. Он позволял себе чувствовать то, о чем даже боялся мечтать. Они проводили дни вместе, как обычные люди: готовили завтраки, ссорились из-за мультфильмов по телевизору, гуляли по набережной, держась за руки. По ночам Чуя засыпал, прижавшись щекой к чистой, без бинтов, груди Дазая, слушая ровный стук его сердца, и думал, что это, должно быть, и есть та самая «нормальная жизнь», о которой он когда-то тщетно мечтал. Он был самым счастливым человеком на свете. Он поверил в чудо.

***

Пробуждение было таким жестоким. Сначала сквозь сон он почувствовал холод. Ледяной, влажный ветер дул прямо в лицо. Чуя потянулся к краю кровати, ища привычное тепло, но нашел лишь ледяную простыню. Он лениво, еще не до конца проснувшись, подумал, что Дазай, наверное, встал попить воды. Но холод был слишком пронзительным. Он открыл глаза. С той стороны кровати, где должен был спать Дазай, было пусто. Полуоткрытая дверь в коридор зияла темнотой, а из гостиной дул тот самый леденящий ветер. Окно. Кто-то открыл окно. Сердце Чуи провалилось в абсолютную пустоту еще до того, как сознание успело оформить ужас в четкую мысль. Он сбросил одеяло и вскочил. Ноги замерзли на холодном полу. — Дазай? — его голос прозвучал хрипло и несмело, затерявшись в гнетущей тишине квартиры. Ответа не было. Только завывание ветра. Он вышел в коридор, потом в гостиную. Воздух был ледяным, мокрым, пахло грозой и рекой. Серая, мрачная муть раннего утра заполняла комнату, и силуэты мебели казались зловещими, незнакомыми очертаниями. И тогда он увидел. У большого открытого окна, из которого лился этот мертвенный свет и дул пронизывающий ветер, стоял стул. А на нем… Сначала Чуя не понял, что это. Просто темный силуэт на фоне грязно-серого неба. Пока его глаза не привыкли к полумраку. Ноги сами понесли его вперед, предательски подкашиваясь. Он уже знал. Знание впивалось в него тысячами ледяных игл. Дазай висел у окна, верёвка была привязана к деревянной балке потолка. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза, широко открытые, смотрели в пустоту — туда, откуда дул ветер. Они снова были пустыми. Бездонными. В них не было ни боли, ни сожаления, только всепоглощающее, окончательное ничто. Он был босиком. На нем были те самые черные брюки и белая рубашка, в которой он готовил завтрак всего… сколько дней назад? Казалось, прошла вечность. Чуя замер в нескольких шагах, не в силах сделать ни шаг вперед, ни назад. Он не кричал. Не плакал. Он просто стоял, глядя на того, кто был его счастьем, его проклятием, его любовью и его адом. Холодный ветер обнимал их обоих, а с неба, такого же безразличного и пустого, как взгляд Дазая, начала медленно сыпаться первая мокрая изморось.

***

Тишина после того утра была самой громкой вещью, которую Чуя когда-либо слышал. Она звенела в ушах, гудела в костях, заполняла собой легкие, не давая дышать. Он не помнил, как снял Дазая. Не помнил, как звонил. Помнил только холодную кожу на шее под пальцами и абсолютную, вселенскую тишину за распахнутыми глазами, в которую, казалось, утекало все. Последующие дни растворились в серой, тягучей массе. Похороны, пустые соболезнования, бумаги. Он двигался как автомат, отвечал односложно, смотрел сквозь людей. Боль была настолько всепоглощающей, что не ощущалась как боль. Это было отсутствие всего. Пустота, которую Дазай забрал с собой, оставив после себя лишь дыру в мироздании. Потом пришла ярость. Слепая, разрушительная. Он крушил стены их квартиры, выбивал кулаками стекла, рычал от бессилия, пока горло не срывалось в хрип. Он ненавидел Дазая за его слабость, за его обман, за эти несколько дней ложной надежды. Ненавидел себя за то, что поверил. За то, что не увидел. За то, что оказался недостаточно сильным, чтобы стать якорем. А потом пришло холодное, тяжелое, как свинец, принятие. Однажды утром Чуя проснулся, посмотрел на залитое солнцем пятно на полу — то самое, где стоял тот стул — и понял, что выбора нет. Он может последовать за Дазаем, превратиться в такого же призрака, сгинуть в бутылке. Или может жить. Не для себя — себя того, прежнего, больше не существовало. Но вопреки. Назло. В память. Чуя не стал нормальным. Не мог. Но он нашел покой. Он нашел ее — тихую, спокойную женщину с теплыми руками и взглядом, который не пугался его прошлого. Она не пыталась его спасать или заполнять его пустоты. Она просто была рядом. И в этом была ее сила.