Безысходность на кончике лезвия

***

Тихий гул двигателя, знакомый запах автомобильного освежителя, мягкое кресло. Чуя пристегнул ремень, бросил взгляд в зеркало заднего вида на детское кресло. Маленький Осаму что-то увлеченно рассказывал про пластилинового динозавра, размахивая руками. Чуя завел машину, но не тронулся с места. Прошло пять лет. Пять лет, которые разделили его жизнь на «до» и «после». На «с ним» и «без него». Он выбрал покой. Не счастье — счастье осталось там, в той квартире с открытым окном, — а именно покой. Тихий, предсказуемый, надежный. Он женился. Его жена была хорошим человеком — спокойным, добрым, стабильным. Она не заглядывала в бездну, потому что не подозревала о ее существовании. Она создала для него уютный, теплый мирок, где полы не покрывались ледяным ветром, а на кухне пахло не виски, а свежей выпечкой. Он был благодарен ей. Он ценил ее. Иногда по утрам, глядя на ее спящее лицо на соседней подушке, он чувствовал что-то похожее на нежность. Глубокую, тихую, как озеро в безветренный день. Но это не было любовью. Любовь — это ураган, это боль, это пляска на краю пропасти. Любви он больше не мог позволить себе никогда. Еще одну потерю он бы не пережил. Его сердце, израненное, заштопанное и заледеневшее, могло выдержать только спокойную привязанность. Удобную. Безопасную. Он выбрал комфорт вместо любви. И не сожалел об этом. Потому что комфорт не убивает. Комфорт не вешается на веревке у окна, оставляя тебя наедине с вечным холодом. —Папа, поехали уже!— раздался сзади нетерпеливый голосок. Чуя вздрогнул, вынырнув из воспоминаний. Он встретился взглядом с сыном в зеркале. Карие, слишком умные для его возраста глаза. И эти волосы… каштановые, но с ярким рыжим отблеском, доставшимся от него Мальчик был очень похож на Дазая. Иногда это было невыносимо. Особенно когда мальчик улыбался своей хитрой, понимающей улыбкой. —Поехали— сипло сказал Чуя и включил передачу. Он назвал сына в честь него. Жена не стала спорить, решив, что это в память о старом друге, погибшем при трагических обстоятельствах. Она не знала всей правды. Она не знала, что каждое произнесенное имя — это укол вины и бесконечной, невысказанной тоски. Он вел машину по привычному маршруту, слушая болтовню сына. В его жизни все было правильно. Хорошая работа, ухоженный дом, любящая семья. Он остановился у светофора и закрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором встало то утро. Белая рубашка. Открытое окно. Бездонные глаза. И та тишина, что грохотала громче любого взрыва. Он сжал руль. Боль, острая и свежая, как будто все произошло вчера, кольнула под ребро. Она всегда была там, эта боль. Глубоко внутри, под слоем повседневности, под маской нормального мужа и отца. Он просто научился с ней жить. Как живут с хронической болезнью, которая то затихает, то обостряется. —Папа?— спросил маленький Осаму с заднего сиденья. Чуя провел рукой по щеке и удивленно посмотрел на мокрые пальцы. Он ничего не ответил. Он тронулся с места, стараясь дышать ровнее. Он выжил. Он построил надежную крепость вокруг своего выжженного сердца. Он заменил любовь на преданность, страсть — на обязанность, тоску — на тихую, постоянную печаль. И это была его победа. Пиррова победа. Победа ценою навсегда замороженной зимы внутри, которую не мог растопить даже солнечный смех сына, носящего имя его погибшей любви. Он смирился с этой зимой. Она была его платой за выживание. И он был готов платить снова и снова. Лишь бы никогда больше не чувствовать того леденящего ветра из распахнутого настежь окна.