Минуя миллион случайностей

Саске сморел на себя в зеркало. Совсем мимоходом. Просто потому что так получилось.

Зеркало в Ичираку притащил какой то идиот. Саске почти уверен, что знает этого идиота. Война кончилась совершенно неожиданно и Саске не уверен не в том, что это произошло уже пол года назад. Не в том, что это произошло в целом. Когда он «очнулся, познал себя и взглянул на реальность — оказалось, смотреть было решительно не на что. Так же, как и в зеркале, которое какой то идиот притащил в Ичираку. Саске уверен в одном. На войне он врал. А сейчас и он и зеркало продолжают врать по привычке. Саске врал, смотря на соперников с обжигающей снисходительностью. Так на него смотрел Итачи. Итачи всегда побеждал. Даже когда выбирал смерть. Саске хотелось кричать. Но кричат те, кого Итачи предпочитал побеждать. Саске кричал. Не один раз и даже не два. Саске уходил не оборачиваясь. Итачи уходил точно так же. Уходить совсем не хотелось. Персонально для Саске ничего ещё не кончилось. То, что произошло пол года назад не приблизило его даже на шаг к победе. Победе в войне, о которой он никому не говорил. Болтать о своих планах глупо, нерационально. Подобным занимаются только идиоты. Саске хотел бы болтать о своих планах с идиотом, который принёс зеркало в Ичираку. Сидеть у пруда и кидать камни в водную гладь. Он мыслил бы лаконично и рационально, рассчитал все до мельчайших деталях и действовал с холодной головой. Саске всегда говорил, что у него есть план. Саске опять врал…его горизонт планирования заканчивался на двух выкуренных сигаретах и стычке с Сугейцу или Карин. Дальше только по обстоятельствам. Это обстоятельство за гранью любой ненависти. Даже ненависти к самому себе. Саске не умеет не планировать, не побеждать, не врать. Он безнадёжен. После войны все вернулось на круги своя. Возвращаться Саске было некуда. Он болтается среди закономерностей долголетий и массой мелочных доводов. Долго смотрит на себя в зеркало. И думает о том, что ошибался примерно во всем… Саске всегда считал себя абсолютно не втянутым в любые политические игры, долг шиноби и прочую ересь. Он только лишь преследовал собственную цель. Зеркало в Ичираку подсказывает: никакой собственной цели у Саске не было. Он был втянут в эти политические игры ещё до того, как успел втянуться. И сейчас опять врал… Впервые Саске хочет устроить бунт по настоящему. Не тот, после которого доброй половине деревни понадобится помощь медиков. И совсем не тот, который от него ждут. Саске просто хочет делать то, что хочет сам…но он все ещё не знает, что это. Остаётся только буравить взглядом меню и прислушиваться к внутреннему «нет» или «да». Так Саске узнает, что хочет попробовать креветки. Следующий шаг совсем сложен. Почти нереален. Выиграть четвёртую мировую войну Шиноби было гораздо проще. Саске привык воевать. Поэтому он идёт к Какаши и просит у него «что нибудь почитать». Ему хотелось сделать это ещё в подземельях Орочимару. Но учиться по книгам казалось «слишком для слабаков». Итачи таким никогда не занимался. Он был интуитивным гением. Интровертом. Нелюдимым и самодостаточным. Саске не мог уснуть не поговорив предварительно пару часов с мамой. Воевать Саске не нравится. Не в той войне, о которой он никому не говорит. Не в той, о которой говорили кажется все… Ему нравится рассматривать пестреющие вывески магазинов и убеждаться, что все они — безвкусица. Он мог бы нарисовать лучше. Но не станет. Просто потому что это бессмысленно. Потому что он планирует новый поход за завоеваниями. И потому что…увидев его каракули динозавров Фугаку наверняка перевернулся бы в гробу. Через два дня Саске покупает альбом и карандаши и стыдливо прячет их под плащ. Ему не было страшно вонзить клинок в грудь Наруто. Саске страшно рассказать Наруто почему его походная сумка так странно топорщится. Когда Итачи стоял перед ним за секунду до того, как остаться лишь каменным изваянием Саске было страшно. Его трясло. Так же, как когда ему было восемь. Саске больше не восемь. И он говорит… — Купил альбом. Для рисования. Мне нравится рисовать. Наруто сияет. Никакой войны не предвидится. Он никогда не был таким, как Итачи. Саске изначально пришёл сюда совершенно другим. Итачи переиграл его даже в этом. Пытался быть не тем, кто ты есть на самом деле. Саске хочет сказать, что ему все равно. И в этот раз — не врать. Пытаться. Саске понимает только одно: он совершенно ничего не знает об Итачи. Как бы не старался ни быть им, не быть с ним. О себе Саске знает только одно — он не Итачи. И впервые это больше похоже на облегчение, нежели сожаление. Как назвать то, что Саске чувствует он ещё не разобрался. Пока что он просто здесь. Сжимает в руках свой мультяшный альбом с динозаврами. Стоя посреди пепелища войны. Которая судя по всему была выиграна. Рассказать об этом Какаши они, Наруто идут вместе. Саске пригласил его сам. Просто потому что так захотел.

***

Легенда о странствующем художнике настигает Хаку прямо во время ужина. Ее приносит то ли Кисаме, то ли Утаката, то ли кто то ещё, с кем Забуза в очередной раз решил «пообщаться и вспомнить былое»…

Былое вспоминать Хаку совсем не хочется, поэтому он юркает из шумного приватного ложе рекана в общий зал. Такой же шумный. Хаку по большому счёту все равно. История про то, как кто то нарисовал Кисаме «в благодарность неизвестно за что» конечно занимательная, но не настолько, чтобы слушать ее до конца… Хаку пьёт вино в одиночестве и просто наблюдает за людьми. Наблюдать за людьми занятыми своими жизнями стало чем то вроде медитации. Это помогает отсрочить момент принятия нелицеприятных фактов. Он больше не «оружие Забузы» Он совсем не знает, что с этим делать. Хаку вообще не знает, что делать с миллионом вещей с тех пор как принадлежит сам себе. Хаку продолжает наблюдать. Девочка в ситцевом платье продаёт цветы. Он бы захватил у неё парочку, чтобы оставить дома. Если бы дом был. Хаку подумывает стырить у Утакаты пару самокруток. Он постукивает пальцами по столешнице, кусает губу и оглядывается. Бокал пустеет слишком стремительно (по его собственным меркам). Гораздо быстрее, чем пустеет голова. В ней все ещё слишком много больше не актуальных вопросов. Забуза не нуждается ни в лечении тела, ни в лечении своей больной головы. Он все чаще предпочитает встречать похмелье в компании женщины. Неизвестной. Властной и статной. И это больше вызывает облегчение, чем сожаление. Как ещё себя развлечь Хаку не знает. Он качает ногой и поправляет хаори. Ему пора подумать о том, чем заняться после войны, смерти и прочих нелепых закономерностей долголетий и массы случайных совпадений. Хаку совершенно не знает, что с этим делать. Он даже не до конца уверен, что война, о которой он забыл всем сообщить кончилась… Вино «подсказывает», что нет. Завтра будет почти год. Говорят, они с Забузой вернулись из «великого ничего». Конкретно в том, что он вернулся — Хаку не уверен. Картина Кагуцути — самы, висящая в дальнем углу зала точно не подскажет, что делать с этим всем. Хаку смотрит на Кагуцути так, будто все с точностью наоборот. С огнём у него всегда было как-то сложно. Последний цветок Камелии отнесли в их «тайное ложе». Хаку прикрывает рот ладонью и все равно сдавленно хихикает. Забуза точно опять не придёт ночевать. За окном начинается гроза. Вино наконец достигает нужной точки. Головы Хаку. Он чувствует, что млеет. Грозы всегда дурманили его больше, чем все на свете. Девочка в ситцевом платье теперь слоняется по рекану просто так. Ей все интересно и любопытно. Хаку хотел бы, чтобы ему было точно так же. Но даже в ее возрасте — любознательность слишком дорого обходилась. Он устало красит губы и почти принимает и компанию Кисаме и Утакату как неизбежное на сегодня. — Господин! — девочка опускает на стол листок фиолетовой бумаги. — Мужчина за баром просил передать! Хаку только наспех интересуется кто и разворачивает лист. «Посыльной» и след простыл. Она унеслась за данго, которым ее кормит «целая живая акула». Как всегда Хаку придётся разбираться во всем самому. Он почти уверен, что там предложение «помахаться», которое через него хотят передать Забузе. Хаку готовится вспомнить все доступные навыки дипломатии и для Забузы и для предположительного опронента, но… Развернув лист бумаги утыкается взглядом в самого себя. Почти самого себя. На него смотрит в ответ тот, кто ещё гораздо моложе. Или старше? Или просто менее разочарованный в этом всем? На него смотрит кто то забывший о той войне, с которой переодически забывает возвращаться. Тот, кто четвертью часа ранее искал покоя в молитве Кагуцути. Или тот, кто искал покоя наблюдая за танцем Райдзин? Тот, кто точно силён и освоил искусство побеждать… Хаку теряется в догадках и осматривает помещение. Он удивлён, польщен и растерян. В койку его обычно пытались затащить без таких предварительных перфомансов. Легенда о странствующем художнике настигает его прямо за ужином. А потом перестаёт быть легендой вовсе. Мужчина за баром оказывается едва ли старше Хаку. Он суетливо запихивает одной рукой альбом под пончо. И выглядит так, будто умеет перемещаться между галактиками. Рассыпаться в благодарностях, угощать выпивкой и манерничать Хаку не хочется. Не то настроение… Но как будто бы Хаку всегда делает то, что хочет? Сегодняшний день точно не повод начинать… Художника Хаку перехватывает почти у выхода, пытаясь коснуться руки. Пустота… Парень оборачивается за секунду до того, как его лицо принимает выученную снисходительность. Хаку точно уверен, что выученная. Он слишком много лет тренировал подобное выражения лица, чтобы не спутать. Во рту сигарета. Один глаз прикрыт изношенной повязкой. Странный набор. Художники очень странные люди. — Мило с вашей стороны. Польщен, уделённому времени. Тот кого он почти поймал за руку хмурит нос и сводит брови. Хаку кажется будто он ещё раз умер. — Ерунда. Нарисовал наспех. — художник наконец отмирает. Он растягивает гласные и глотает окончания. Не местный. Так говорили там, куда Хаку не любит возвращаться ни под каким предлогом. — Сигаретой угостите? Ночь на краю Киригакуре всегда пахнет для Хаку свободой и озоном. Сейчас к ней примешиваемся запах пыли и озона и становится совсем спокойно. Парень, что нарисовал его несколькими часами ранее похож одновременно на Райдзина, Кагуцути и ребёнка, который слишком рано повзрослел. Он просто стоит… Они молчат. И за это Хаку ему по настоящему благодарен. — Вы нарисовали моего друга в благодарность. Что он для вас сделал? — Помог встретить достойно смерть одному важному для меня человеку. Вот тебе и художник… — Говорите, как шиноби. Мы точно не знакомы? Хаку хмыкает, получает отрицательный кивок головы и сбивчивое «все говорят, что я похож на шиноби или отступника» — Вы уверены? — Хаку и незнакомец закатывают глаза почти одновременно. Слепому ясно — никакой он не художник. Его случайный компаньон почти улыбается. Странно, скомкано, открыто и горько. Хаку нравится эти попытки усмирить собственную спесь. — Абсолютно уверен. Мы совсем не знакомы. Что то подсказывает, что в этот раз он не врет…