Госпожа Батодам

„Лучший способ защиты от врагов — не уподобляться им.“ — Марк Аврелий, Размышления

Королевство Тафос, 36:5 год, месяц волка. Лес стоял как безмолвный свидетель неустанной битвы между ледяной яростью зимы и неукротимым духом армии Богояда. Безжалостная метель бушевала вокруг них, развевая их плащи и гривы лошадей яростными порывами ветра. Бор, некогда бывший заповедником уединения, теперь отзывался громовым топотом копыт и решительными шагами трёхсот воинов, чьи разъярённые сущности объединяло неумолимое стремление к суверенитету. Тот слабый и жалкий человек, что когда-то лежал на траве захлёбываясь слезами, остался в прошлом. Новый Богояд излучал ауру мужественного бесстрашия, вдохновляющую следовать за ним; заставляющую сотни воинов признать в нём вожака. Преобразующая сила жизни вдохнула новую цель в его разбитое сердце, собрав его воедино со стойкостью, сродни искусству кинцуги, где сокрушение становится свидетельством красоты исцеления. Среди предательского пути через лес они наткнулись на скромную покосившуюся хижину. На крыльце хижины сидел старик, его обветренные руки плели охотничью сеть. Глаза Богояда расширились, когда он узнал знакомые черты Мируара; человека, что дал ему утешение, когда его душа была на краю бездонной пропасти. Богояд спешился с коня и подошёл к Мируару, который был чрезвычайно рад этой встрече. В воздухе повисла тяжесть их общей истории и Богояд выразил свою благодарность, признав, что именно Мируар протянул ему руку помощи в самый тёмный час. Величественным жестом Богояд указал на армию, следовавшую за ним, признавая, что само их присутствие свидетельствует о влиянии мудрости Мируара. Судьба, которую они сейчас преследовали, война, которая манила их, родилась из семян вдохновения, посеянных Мируаром. Мируар удивлённо нахмурил морщинистые брови, и глаза отразили его замешательство. — Война? — спросил он, и в его голосе прозвучало беспокойство. — Я никогда не желал ничего подобного. Что же ты натворил? В сердце Богояда поселилось разочарование, но он быстро взял себя в руки, понимая, что ему предстоит многое объяснить. Он пригласил Мируара в тепло скромной хижины, где они могли обсудить запутанный клубок событий, приведших их к этой пропасти конфликта. Воздух внутри хижины был пропитан запахом сосновой смолы и сушёных трав. Мерцающий свет свечей отбрасывал беспокойные тени на грубо отёсанные стены. Богояд сидел неподвижно на трёхногом табурете, его стальной нагрудник был выпачкан дорожной грязью, в то время как Мируар, облачённый в простую мантию, помешивал кипящий над очагом котёл. Ветер снаружи тихонько шипел в окно, словно подслушивая диалог двух друзей. — У тебя вид человека, несущего слишком много мечей, и ни один из них не направлен в нужную сторону, — не отрываясь от котла произнёс Мируар. — Человек без меча, это уже похороненный человек. Ты говоришь загадками, старик, но ничего не знаешь о войне, — холодно ухмыльнулся Богояд. — Я знаю, что она не оставляет после себя ничего, кроме пепла. Ни одно семя не прорастет на поле, засеянном трупами. То, что вы называете победой, я называю костром, который сжигает даже руки, которые его разжигают. — Ты сидишь здесь, в своей лачуге, пока люди истекают кровью на улицах. Пока король убивает наших женщин и похищает наших детей. Что ты предлагаешь, Мируар? Чтобы я встал на колени? Чтобы я простил его, или молил о прощении? — наклоняясь вперёд, напряжённым голосом проскрипел сквозь зубы Богояд. — Я предлагаю тебе запомнить, что огонь не может потушить огонь. Нет мира на конце меча. Горький смех вырывается из уст Богояда. — мир? Это тот мир, в котором существует всё то, о чём я только что сказал тебе? Мир, это ложь, сказанная теми, кто никогда не знал плети. Ты говоришь так, будто слова могут разорвать цепи. Как будто король опустит свой клинок, потому что старый отшельник прошептал о доброте. Ты не знаешь этого человека, Мируар. Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Мируар тихо вздохнул, поворачиваясь лицом к собеседнику, — Осознаёшь ли ты, что хочешь стать тем, кого ненавидишь? Если твоё сердце обратится в железо, разве мир станет менее сломленным? Ты веришь, что сражаешься с тираном, но ненависть, это тиран внутри тебя, без короны и без лица. Челюсти Богояда плотно сомкнулись, а пальцы сжались в кулаки — Я сражаюсь, потому что нет другого выбора. Все восемнадцать лет. Если бы я хоть на один день из них прекратил, меня бы не было в живых. Знаешь ли ты, каково это, смотреть, как любовь всей твоей жизни истекает кровью? — Я знаю, каково это, потерять всё. И всё же, я не сжёг мир дотла, чтобы унять свою боль. Твоя ярость не вернёт их. — Избавь меня от пустых проповедей, — Богояд резко встал, его голос холоден и резок. Я подошёл к тебе не за мудростью с загадками, а из благодарной вежливости. Спасибо сказать, а ты ещё и недоволен. — И что будет, когда вы победите, мой благодарный друг? Остановится ли когда-нибудь кровь? Или вы станете следующим тираном, держащим штурвал в своих руках, сокрушая тех, кто слабее? — До чего же ты противный старик. Я не собираюсь занимать трон. Мне нужна его голова, а не власть или деньги. Мируар самодовольно усмехнулся, словно охотник, поймавший дичь в расставленные сети, — Иными словами, ты хочешь отведать собственного коня, при этом восседая на нём же вскачь. — Ты сумасшедший? У меня нет никакого желания играть в твои игры, — начал выходить из себя Богояд. Мируар засмеялся, явно довольный своей метафорой и раздражением Богояда, — Ты собираешься убить короля, но при этом даже не задумываешься о том, что тогда будет с королевством. Потому что тебе всё равно. Тобой движет не жажда справедливости, а обида. К чему тогда эти высокопарные речи про деспотизм и свободу? Ты не собираешься никого освобождать. Так ты пытаешься оправдать свои эгоистические помыслы, но перед кем? Думается мне, что перед самим собой. Ты боишься признаться себе, что ты не лучше его. — Не смей сравнивать меня с этим монстром! — взорвался Богояд, вплотную поднеся свой указательный палец к лицу Мируара. — Почему бы и нет? — ровно ответил Мируар. — Ты говоришь об убийстве из мести, как будто это единственный выход. Убийстве, о трагичных последствиях которого не задумываешься. Ты считаешь себя праведным, но скажи мне, когда твой меч опускается, он спрашивает, заслуживает ли горло под ним смерти? Дыхание Богояда становится резче, а кулаки начинают дрожать, — Пока я тут болтаю с тобой, люди умирают! Невинные — люди, которые не должны сражаться за себя! Ты хочешь, чтобы я бросил их; подвёл тех, кто увидел во мне надежду? — Я хочу, чтобы ты помнил, что каждая отнятая тобой жизнь отрезает часть твоей собственной души. Ты веришь, что жестокость короля оправдывает твою собственную. Это не так. — Да не бывает победы без крови, глупый ты простак! Или мы, или нас. Или мне как ты, спрятаться в глуши от мира, пока он горит? Хватит нести вздор! Ты говоришь, что знаешь тяжесть моего бремени, но если бы ты действительно мог его ощутить, оно раздавило бы тебя, как муравья солдатский сапог! Человеку непосильно вынести то, что вынес я. Тем более, такому наивному чудаку. — Человеку? Теперь я вижу, кем ты себя возомнил, — снисходительно мягко ответил Мируар на агрессивный тон Богояда. — Но скажи мне, после смерти короля, кто будет хоронить тебя самого? Между ними повисла густая, хрупкая тишина. На мгновение заговорил только огонь, тихо потрескивая в темноте. Наблюдал за ним, глаза Мируара были полны чего-то более глубокого, чем жалость, скорби, слишком старой для слов. Богояд стоял, словно натянутый клинок, его гнев — щит против правды, с которой он не желал сталкиваться. — Если я и умру, то с мечом в руке, а не в цепях, как ты. Когда Богояд вышел из укрытия хижины, на его лице и руках были следы крови. Он омыл руки в чистом снегу, смывая с них пятна конфликта, а его стальной взгляд окинул решительные лица его последователей. Он снова сел на коня, и его голос, лишённый эмоций, но полный вдохновения, пронёсся над завывающими ветрами. — Вперёд, — Богояд окинул решительным взглядом свою преданную армию, глаза которой были полны непоколебимой верности. Отзвуки копыт гулко разносились по ветреному ландшафту, когда армия возобновила свой неуклонный марш. Королевство Тафос, 36:5 год, месяц голубя. Прислонившись спиной к шершавой коре дерева, Богояд следил глазами за удаляющейся фигурой Мируара, чьи напутственные слова застыли в воздухе, словно шёпот из забытых царств древних преданий. Время, казалось, замедлило свой ход, пока Богояд погружался в глубины своих мыслей, пытаясь разобрать весь тот внезапный поток сознания, что вывалил на него старик. Почувствовав, как веки его тяжелеют, а мысли уплывают, он погрузился в глубокую дрёму, не замечая ни хода времени, ни смены времён года. Во сне ему снилась другая жизнь, та, которую у него отнял Хусгод, а может быть, он сам отнял её у себя. Ему снилось, что он снова молод и красив, на его голове золотая корона, а на плечах пурпурная мантия. Он восседал на троне из слоновой кости и чёрного дерева, инкрустированном жемчугом и рубинами, в центре великолепного зала. Стены были покрыты гобеленами с изображением сцен его славных деяний и побед, пол был вымощен мраморными и ониксовыми плитками. Потолок был высоким и сводчатым, его поддерживали колонны из алебастра и яшмы. Большие арочные окна пропускали тёплый солнечный свет, который отбрасывал разноцветные тени на витражи. Рядом с ним сидела Ведафорея, точно такая, какой он её помнил все эти годы. Её прямые длинные волосы были чернее ночи, а глаза и губы — краснее молодой крови. На ней было платье из шёлка и кружев, расшитое цветами и бабочками, и ожерелье из бриллиантов и сапфиров. На руках она держала их дочь Нокту, прелестное дитя с изумрудными глазами. На ней было платье из атласа и бархата, украшенное лентами и бантами, и диадема из изумрудов и жемчуга. Они смотрели на него с любовью и восхищением, словно он был самым лучшим, что когда-либо случалось с ними. Вокруг них стояли верные слуги, готовые исполнить любое их желание. Одни из них несли подносы с экзотическими фруктами из дальних стран — ганильскими чёрными бананами и белыми ананасами, ицемскими ленатами, гамирскими сухотынями. Другие размахивали веерами из перьев рапохала — редкой птицы, обитающей только в самых высоких горах. Они создавали лёгкий ветерок, который охлаждал королеву и принцессу от дневного зноя. Богояд с гордостью и удовлетворением смотрел на свои царские владения. Он чувствовал, что его сердце впервые за много лет бьётся спокойно и ровно. Он наконец-то добился всего, о чем мечтал: власти, богатства, славы, любви. Он победил всех врагов, покорил всех соперников, заручился поддержкой всех союзников. У него больше не было ни забот, ни страхов — только покой и радость. Он потянулся к горсти драгоценностей, лежавших на столе, словно это были простые камешки. Он пропустил их сквозь пальцы, как песчинки, ощущая их гладкость и вес. Он широко улыбнулся, хотя ему казалось, что он разучился улыбаться. Медленно повернувшись, он снова посмотрел на Ведафорею и Нокту. Они всё ещё улыбались ему, но их улыбки казались ярче, чем прежде. Он заметил, что через витражное окно позади них на них упал луч солнечного света. Свет озарил их лица, словно ореол, и они стали еще прекраснее, чем были. От восхищения их красотой у Богояда на глаза навернулись слёзы. Он наклонился вперёд, чтобы нежно поцеловать их обеих в щеки. Но в этот момент что-то изменилось. Погода за окном вдруг стала мрачной и бурной. Солнце было скрыто чёрными тучами, стремительно надвигавшимися на горизонт. Сильный ветер ворвался в открытые двери зала, заставив их с громким стуком захлопнуться. Богояд обернулся на шум, поражённый внезапной переменой. Когда он обернулся к Ведафорее, то увидел нечто ужасающее. Её прекрасная кожа стремительно старела и морщилась на глазах. Она начала отслаиваться от лица, как старая маска, обнажая голый череп. Волосы выпали клочьями, глаза вылезли из глазниц, зубы рассыпались в пыль. Она была похожа на труп, гниющий уже много лет. Богояд в ужасе закричал и попытался вырвать Нокту из её рук. Но было уже поздно. Скелет Ведафореи рухнул грудой костей, придавив Нокту своим весом. Богояду удалось вызволить Нокту из остатков, но она не осталась невредимой. Она была вся в крови и синяках, одежда порвана и испачкана. Она смотрела на него ненавидящим взглядом, маленькие зелёные глаза горели злобой. Она открыла рот, чтобы заговорить, но голос у неё был не детский. Это был голос молодой девушки. — Ты даже не попытался. Она обхватила его за шею и крепко сжала. Она оказалась сильнее, чем можно было ожидать, сильнее взрослого человека. Богояд задыхался, пытаясь вырваться из её хватки. Он почувствовал, что его зрение затуманивается, а сознание исчезает. Очнулся он от толчка, обливаясь холодным потом. Он понял, что всё это было очередным кошмаром, одним из ужасных снов, которые он давно уже видит каждую ночь. Он пополз к ближайшему ручью, надеясь смыть с себя ужас. Он окунулся с головой в воду и стал жадно пить её. Подняв голову, он посмотрел на своё отражение в воде. Он хотел увидеть молодого и красивого себя из сна, но увидел лишь усталого, уже явно стареющего мужика, измождённого не столько месячным голодом, сколько жизнью. Он видел свои седые волосы, морщинистую кожу, запавшие глаза. Он видел свои шрамы, раны, синяки. Он видел свою вину, своё сожаление, свою печаль. Он ненавидел то, что видел. И он ненавидел себя и этот мир. В порыве ярости он ударил кулаком по своему отражению в воде, словно хотел разбить его вдребезги, как зеркало. Но вода лишь покрылась рябью, а затем вернулась в спокойное состояние и снова показала ему его лицо. Богояд застонал от отчаяния и вновь погрузил голову в воду. Королевство Крид, 36:6 год, месяц медведя. Солнце опустило свою огненную голову под острые зубцы гор, отбрасывая длинные тени, которые тянулись, как костлявые пальцы, через наспех возведённые баррикады, задушившие некогда спокойные улицы приграничной деревни. Дым, густой и едкий, клубился к небу от тлеющих факелов, окрашивая багровые оттенки сумерек полосами маслянисто-черного цвета. Богояд, с обветренным лицом, испещрённым чертами человека, закалённого невзгодами, стоял на вершине захваченной сторожевой башни, осматривая долину в поисках каких-либо признаков приближающейся королевской армии. Его потрёпанный долгой дорогой отряд повстанцев из трёхсот человек обрушился на деревню, как бурный шквал; отряд недовольных крестьян, объединившихся под знаменем неповиновения железному правлению короля Хусгода. Их победа была быстрой и бескровной, оставив жителей деревни в недоумении и облегчив казну местного сборщика налогов. Однако их триумф был недолгим, ведь одинокий всадник вырвался из лап мятежников, неся весть об их восстании в золочёные залы Королевства Крид. Богояд спустился со сторожевой башни, его потёртые ботинки глухо отдавались эхом по потёртой деревянной лестнице. Воздух наполнился рёвом его людей, какофонией стуков молотков, рытья и выкриков приказов. Он пробирался через лабиринт наспех возведённых баррикад, его путь представлял собой слалом между грудами пиломатериалов и заострёнными кольями. Воздух гудел от напряжения, нервной энергии, которая трещала под поверхностью бравады его людей. Он добрался до бывшего дома губернатора, который теперь стал его временной штаб-квартирой. Внутри, залитый тёплым светом мерцающих свечей, ждал его соратник Бергер. Бергер, когда-то столп закона Королевства Крид, бывший начальник городской стражи; человек, чей стоицизм отражал непоколебимый камень крепостных стен, теперь нёс на своих плечах утомительный груз восстания. Он поднялся с мягкого украденного дивана, и его крупное мускулистое тело затмило роскошные подушки. — Ты ведь знаешь, что вскоре они будут здесь. Вся королевская армия, две тысячи человек, — прогремел Бергер своим низким и тяжелым голосом, в каждом его слоге чувствовалась ответственность. — Таков наш план, верно? — ехидно усмехнулся Богояд. Но Бергер лишь серьёзно всмотрелся в лицо Богояда, словно пытаясь понять, безумен ли человек перед ним. Или, скорее, насколько он безумен. — Боюсь, Богояд, что мы с тобой ведём разную борьбу. Мы боремся за. За свободу, за справедливость, за права. Ты борешься против. И боюсь, что против себя. Ты и сам знаешь. А вот чего ты не знаешь, что войска на нас ведёт не король. Тризей и Адум'а убиты, а сам Хусгод едва держится на ногах. Гонцы доложили, что обе армии возглавила его дочь и что поднятые нами города сдаются ей один за другим без всякого боя. Проблеск удивления, мимолётный укол чего-то похожего на сожаление мелькнул на лице Богояда, столь же мимолётный, как струйка дыма в ветреный день. Он быстро подавил его, заместив громким смехом, который разнёсся по комнате, отскакивая от украденных гобеленов. — Их возглавляет женщина? Какой воин будет прятаться под юбкой принцессы? — с выдавленной усмешкой произнёс Богояд. Бергер замешкался, словно принимая решения, стоит ли говорить об этом, — Поговаривают… Ходят слухи… Что она ведьма. Околдовывает мужчин. Подчиняет, — слова Бергера были произнесены поистине смехотворно-опасливым тоном. — О-о-о, я не сомневаюсь. Это наследуется по женской линии, — фальшивый смех Богояда отскакивал от стен, глухой и лишённый подлинного веселья. Но Бергер остался невозмутим. В его взгляде, обычно наполненном твёрдой преданностью своему делу, теперь виднелось что-то другое, что-то похожее на страх. Вес их решения, серьёзность их бунта, казалось, давили на них обоих, наполняя украденную комнату тяжёлым молчанием, гораздо более красноречивым, чем любые слова. Королевство Тафос, 36:1 год. Принцесса Батодам стояла перед высоким позолоченным зеркалом в своих покоях, пока Сайзам на ней поправляла тонкими пальцами изящные кружева платья. Платье было нежного оттенка лаванды, вышитое серебряной нитью, которая мерцала, как лунный свет на воде. Её безупречно-чёрные волосы, расчёсанные до тонкого блеска, струились свободными волнами по спине, увенчанные тонкой диадемой — скромной по королевским меркам, но всё же достаточной, чтобы отметить её как единственную дочь короля Хусгода. В её глазах было яркое предвкушение, когда Сайзам застёгивала жемчужный браслет на её запястье, звон застежки слабо разносился эхом в тихой комнате. Уж сегодня-то, несомненно, придёт Долия. Прошло несколько недель с тех пор, как король, после долгих мольб и слёзных всплесков, наконец смягчился, позволив Батодам подружиться с девицей из трущоб. Конечно, при одном условии: их встречи будут ограничены стенами дворца. Никаких прогулок по городу. Никаких игр с уличными сорванцами. Король Хусгод был твёрд в этом вопросе. И хотя Батодам не нравились его правила, она считала чудом, что он вообще позволил Долии приходить. Однако место напротив неё за маленьким чайным столиком оставалось пустым. Часы на мраморной каминной полке тикали ровно, звук был таким же резким, как и её растущая тревога. Три дня. Три дня без признаков Долии — никаких записок, никаких торопливых шагов по длинному коридору, никакого до неприличия громкого смеха и непривычной для дворца брани, звенящих о холодный камень. Сначала Батодам утешала себя предположением отца, что, возможно, Долия заболела. Это было достаточно правдоподобно; в трущобах ведь наверняка сквозняки и полно крыс. Но с течением дней заверения короля становились всё тоньше. — Она дитя улицы, — сказал он вчера и его голос тяжёлый был полон безразличия. — Как ты думаешь, такая девушка предпочтет чайные церемонии и вежливые разговоры своим диким сородичам? Несомненно, ты ей просто наскучила. Конечно же, Батодам ни капли не верила этим словам. Долия обещала, обещала вернуться, обещала быть её другом. Что-то было не так, Батодам могла сказать это наверняка. Когда сумерки опустились на королевство, принцесса стояла у окна, наблюдая, как последние розовые и оранжевые полоски исчезают с неба. Внизу простирался широкий двор дворца — стражники патрулировали ворота с мерцающими факелами. Ещё дальше раскинулся город, запутавшийся в переулках и тенистых закоулках. Вот где была Долия. Вот куда ей нужно было идти. Когда колокола прозвонили полночь и во дворце стало тихо, Батодам выскользнула из своих покоев так же, как делала это раньше — достаточно раз, чтобы знать, какие камни на внешней стене имеют самые глубокие бороздки для сцепления и за какими кустами лучше переждать патрулирующую стражу. Холодный ветер кусал её кожу, когда она спускалась вниз; её тонкие шёлковые туфельки искали опору на неровных выступах. Бросив последний взгляд на возвышающийся силуэт дворца, она бесшумно спустилась на землю и поспешила в ночную темь. Трущобы, как всегда, пахли кислым элем, потом и гниением. Батодам плотнее закуталась в свой бархатный плащ, двигаясь по кривым улочкам. Фонари тускло висели на ржавых крюках, отбрасывая длинные, жуткие тени на рушащиеся стены. Здесь город казался диким и живым — совсем не похожим на стерильную тишину дворца. Вот крыса пробежала мимо её ноги, вот пьяницу вынесли из таверны двое крупных мужчин, оставив его лежать на земле, а где-то заскулил ребёнок. На узкой улочке возле рыночных прилавков она заметила компанию сорванцов, чьи глаза блестели в темноте. — Долия, — сказала она, шагнув в направлении мальчишек. — Вы знаете Долию? Мальчики обменялись взглядами. Один из них, жилистый подросток со спутанными волосами, ухмыльнулся, обнажив полный рот кривых зубов. — Да кто ж её не знает, — сказал он. — В последнее время возомнила себя королевой, не меньше. Сладости раздаёт направо и налево. Монетами разбрасывается. И откуда столько? — Да ясно откуда, — прервал его другой мальчик. — Куртизанкой заделалась, как её мать. Даже к королю ходит, я своими глазами видел! Сердце Батодам забилось быстрее, сбросив груз повисшего вопроса. — Где я могу её найти? Мальчишки указали на обветшалый переулок, который извивался, как змея, через лабиринт лачуг. Не колеблясь, она последовала их указаниям, её шаги слабо отдавались эхом по разбитым камням. Воздух становился гуще по мере углубления улочки. Дыхание Батодам застыло на губах, а мерцающий свет фонарей становился всё реже. Она свернула за угол в узкий тупик, и до её слуха донесся запах гнили и мокрого дерева. Двое мужчин с мрачными лицами появились из тени. Один был широкий, но не столько широкоплечий, сколько просто полный; другой, наоборот, был чрезмерно худой, но очень высокий. Их грубая одежда была грязной, а глаза светились голодом, от которого у Батодам скрутило живот. — Посмотрите, что у нас тут, — протянул один из них, его ощущался так же неприятно, как на гравий под колёсами кареты. — Что за ожившая куколка в чудесном платьице? — Я… у меня ничего нет для тебя, уходи, — пробормотала она, хотя и знала. Хоть и с ужасом осознавала, что один её плащ, если его продать, принесёт больше, чем эти люди увидят за год. — О, мы это рассудим, — сказал другой мужчина, приближаясь. Его пальцы дёрнулись на рукояти ножа, но когда он приблизился, его взгляд привлекло в Батодам нечто большее, чем дорогая одежда. Батодам замерла, когда воздух стал тяжёлым от невыразимого намерения. — Пожалуйста… Возьмите деньги…, — взмолила Батодам. Толстый мужчина дотронулся до волос Батодам и Она закричала — пронзительный, панический звук, пронзил тишину, — но грубым движением мужчины сжали её руки, прижав к стене. Её сердце бешено стучало, пока она боролась, а слёзы всё больше затуманивали её зрение. — Тише, — прорычал высокий мужчина, зажав ей рот рукой. Он уже поднёс нож к застёжке на её платья, собираясь было сорвать её, но где-то неподалёку распахнулась дверь. — Эй! А ну пошли вон отсюда, ребёнку спать мешаете! В свете изогнутого дверного проёма стояла недовольная женщина внушительной фигуры, чьи толстые руки больше напоминали свиные окорока, в одном из которых она сжимала большую чугунную сковороду. — Я сейчас раскрою вам черепа, вы, грязные псы! Мужчины переглянулись и, не говоря ни слова, убежали прочь. Батодам дрожа рухнула на стену, её дыхание прерывисто рыдало. Женщина опустилась на колени рядом с ней, бормоча какие-то проклятия себе под нос. — Вот суки, — выплюнула она. — Они не сделали с тобой ничего плохого? Батодам едва могла говорить, но выдавила из себя: — Спасибо… Я… Спасибо… Вам. Женщина недовольно фыркнула, отряхивая руки о фартук. — О чём ты только думаешь, ходя по таким местам, такая вымытая. Домой иди быстро, а то чего хуже случится. Всхлипывающая Батодам поплелась обратно к дороге на дрожащих и подкашивающихся ногах. Ей уже ничего не хотелось, кроме как вернуться во дворец и зарыться под одеяло. Но завернув за следующий угол, она вдруг увидела знакомый силуэт. Навстречу ей шла Доли, с тяжёлым мешком, до краёв наполненным сладостями, свисающим с её руки. Радость на её лице вмиг улетучилась, как только она увидела Батодам. В мгновении ни одна из девушек не произнесла ни слова. Вид улыбающейся и беззаботной Долии пробудил в Батодам что-то холодное и острое, а не ожидаемую радость. Казалось, мир сжался до этой единственной, мучительной тишины. — Что случилось? — наконец разнёсся скромный от чувства вины голос Долии. — Вижу, у тебя всё хорошо, — сказала Батодам, пытаясь не выдать ту дрожь, что всё ещё сковывала её тело. — Просто хотела убедиться, что ты не забыла дорогу ко мне. Долия неловко передвинула мешок в руках, его вес внезапно стал неудобным. — Я собиралась прийти, — поспешила оправдаться она. — Я хотела. Просто… твой отец, — она остановилась, проглотив слова. — Что? — медленно шагнула вперёд Батодам, её сердце теперь колотилось совсем по другой причине. Долия вздрогнула, как будто она уже видела, как правда обрывает последнюю нить между ними. На мгновение она попыталась сдержаться, но чувство вины слишком яростно прожигало её изнутри. Она выронила из рук мешок и её плечи поникли. — Он дал мне деньги, — глухо призналась она. — Много денег. Если я перестану с тобой видеться. И… — Не продолжай, — холодно отрезала Батодам. Королевство Тафос, 36:6 год, месяц волка. Просторная комната королевских покоев была тяжела от запаха горьких трав и догорающих углей. Тени цеплялись за высокий сводчатый потолок, будто сама комната отшатнулась от наблюдения за медленным угасанием короля. Немощное тело Хусгода утопало в широкой кровати, хрупкий остаток сильного человека, которым он когда-то был. Его кожа, когда-то бронзовая и упругая, висела желтоватой тряпкой на костях, как будто его плоть слишком устала, чтобы держаться. Каждый вздох сотрясал его грудь, словно сам воздух больше не желал задерживаться в нём. Батодам опустилась на колени у его кровати, её пальцы переплелись с его пальцами, хотя его рука была пугающе холодной по сравнению с её теплом. Мерцающий свет камина отбрасывал полосы золота на её лицо, но ни один мягкий проблеск не коснулся её выражения. Даже в свободном поддоспешнике она оставалась утончённо-женственной, и при этом была не того сорта женственности, что легко сломать горем или напугать войной. Но сейчас, когда она наблюдала, как жизнь её отца ускользает из-под её пальцев, ей было сложно держаться. Слова Хусгода выходили медленно, тяжёлые и густые, словно ему приходилось вытаскивать их из самой глубокой части своей души. — Батодам, — обратился он надтреснутым и хриплым голосом, — Ты должна выслушать меня, осталось мало времени. — Я здесь, отец, — её голос грозил надломиться. Она крепче сжала его руку, как если бы это могло удержать его на этом свете. — Теперь это не остановить, Батодам. Я подвёл тебя, — прошептал Хусгод и его лицо сморщилось под тяжестью этой правды. — Это я во всём виноват. — Нет! — яростно запротестовала Батодам, тряхнув головой из стороны в сторону. — Нет, папа. Ты единственный, кто защищал меня, всю мою жизнь. Это я не слушала тебя, не верила. Не понимала, что даже твоя ложь была ради меня самой. Слёзы навернулись на затухающие глаза Хусгода, но у него не осталось сил, чтобы пролить их. Его взгляд скользнул вниз, к изгибу живота Батодам, круглому под несколькими слоями ватина. Его нерождённый внук, символ будущего, которого он не увидит. Его следующий вдох был неглубоким, затем ещё более коротким. Когда он снова выдохнул, его сердце замерло. Рука Батодам ещё долгие минуты сжимала остывающую руку Хусгода, подобно тому, как солдат держится за свой щит в самый тёмный час. Позади неё раздался слабый шорох обуви о мраморный пол. — Моя госпожа? — раздался тихий и нерешительный голос Сайзам, чья смуглая кожа теперь ярко контрастировала с побледневшим лицом. — Мне… созвать совет? Я могла бы сказать им, если вам сейчас тяжело… Батодам медленно поднялась с колен, с трудом выпрямляясь во весь рост. Ребёнок внутри неё казался пушинкой в сравнении с тяжесть короны её отца, тяжесть всего королевства, что незримо легла на её плечи. — Нет, — резко и непреклонно сказала Батодам. — За пределами этой комнаты никто не должен узнать о его смерти. Пока я не скажу, — она сделала отчётливый акцент на слове "я". — Но госпожа…, — в замешательстве прошептала Сайзам. В тени у дверей покоев шевельнулась тяжёлая фигура генерала Хужада, в полированных доспехах которого отражался слабый отблеск огня камина. Его лицо было суровым и непроницаемым, как высеченный камень, но голос был пронизан усталостью. — А война? — спросил он. — Война только начинается, — Батодам повернулась к нему лицом, её руки были тверды, несмотря на дрожь, которая намеревалась проникнуть в её кости. — Да здравствует королева, — неуверенно тихо «прокричал» генерал Хужад, переглянувшись с Сайзам. В комнате снова воцарилась тишина.