Госпожа Батодам

„Кровь мученика – семя Церкви.“ — Тертуллиан, Апологетик

Королевство Тафос, 36:6 год, месяц ягнёнка. Далёкий грохот марширующих ног прокатился по равнине, звук отягощённый финальностью событий. Армия повстанцев, бурлящая волна стали и кожи, хлынула к стенам замка под знаменами цвета запёкшейся крови. Во главе этого отряда ехал Богояд — стройный, высокий, его чёрный плащ волочился за ним, как тень. Рядом с ним, не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, был Бергер — коренастый и мрачный, рука Бергера покоилась на рукояти тяжёлой секиры, каждый мускул в его теле был натянут, как тетива. Впереди выстроилась королевская армия — непреклонная стена из полированных доспехов и оскаленных пик. Генерал Хужад ехал вдоль передних рядов, его покрытое шрамами лицо было бесстрастным под тяжестью золотого шлема. Лучники стояли, как статуи, вдоль парапетов, их луки были натянуты, стрелы наготове. Сам воздух казался густым, пропитанным горьким запахом нефти и холодным обещанием кровопролития. Ни одна из сторон не дрогнула. Ни одна из сторон не произнесла ни слова. Мирного исхода быть не могло — не после стольких жертв и преступлений. Тогда, с грохотом распугавшем птиц в радиусе километра, распахнулись исполинские двойные ворота замка. Скрип железных петель прорезал тишину, словно гром посреди ясного дня. Из затенённой пасти замка появилась фигура верхом на блестяще-чёрном коне. Поначалу она казалась каким-то видением — слишком ярким, слишком царственным, чтобы быть чем-то смертным. Батодам выехала вперёд, облаченная во всё великолепие королевских доспехов своего отца — покрытых черной эмалью и отделанных золотом, её нагрудник был отполирован до зеркального блеска. Ещё недавно округлый беременный живот теперь был вновь плоским. Длинная пурпурная накидка, вышитая символом голубой розы, ниспадала на её спину, задевая пыль, когда её лошадь ступила наружу. На мгновение поле битвы затаило дыхание. Одним движением руки Батодам подала команду обоим сторонам — не произнесённую, но услышанную. Обе армии колебались, какая-то скрытая нить удерживала их на месте. Затем, словно движимые какой-то невидимой силой, повстанческие войска расступились, образовав для Батодам коридор прямо к Богояду. Батодам подгоняла лошадь вперёд легким движением колен, серебряные пластины её поножей отражали ослепительный свет, пока она продвигалась вперёд по живому коридору. На её бесстрашном лице не было шлема, величественное выражение оставалось непроницаемой маской, но в зелёных глазах ярко горело опасное пламя. Бергер не в шутку напрягся. — Ещё одна сумасшедшая, — прорычал он сжимая кулак. — Где Хусгод? Богояд молчал. Его губы сжались в тонкую, жёсткую линию, пока он смотрел, как она приближается. Батодам спешилась с плавной грацией, её бронированные сапоги мягко коснулись земли. Подол её плаща развевался позади неё, когда она преодолела последнее расстояние между ними. Рука Бергера метнулась к секире. — Один удар, и всё кончено!, — прошипел он. Рука Богояда взметнулась, словно лезвие, и ударила Бергера в грудь, удерживая его. — Нет!, — сказал он низким и угрожающим голосом. — Что ты делаешь? — выплюнул Бергер. — Она… — Ты не тронешь её. — на кратчайший миг их взгляды сцепились, полыхнув напряжением. Пальцы Бергера сжались в кулаки, но он не двинулся с места. К тому времени Батодам уже стояла перед ними. Богояд собирался заговорить, но прежде, чем слова успели сорваться с его губ, ладонь Батодам уже была на его щеке. Прохладные, мягкие пальцы прочертили линию вдоль его челюсти, слегка приподняв её. Пользуясь обескураживающим положением, она втянула его в поцелуй. Её губы были холодными против его губ, невозможно мягкими, и её вкус — след вина и чего-то более насыщенного — как мощный удар по его чувствам. На одну долю секунды его разум взбунтовался. Он не должен желать этого. Всё это было в высшей мере неправильно. Но им управляло что-то более древнее и сильное, нежели разум — что-то неоспоримое — что шевелилось глубоко в его подсознании. Её губы, её поцелуй, казались ему до боли знакомыми. Не в его силах было отстраниться. Поцелуй стал глубже, медленнее и неумолимее. Её рот был собственническим, как будто она собиралась поглотить его целиком. Всё, что оставалось в нём, таяло под нараставшим между ними жаром. Его рука в перчатке поднялась, коснувшись изгиба её талии, притягивая её ближе. Наблюдавший за происходящим Бергер, был в шаге того, чтобы его стошнило. Поцелуй становился смелее. Откровеннее. До той неприличной степени, что это вызвал волну негодования в собравшихся армиях. Когда Богояд всецело оказался в подчинении Батодам, она ловко достала языком с внутренней стороны своей щеки восковый шарик, что был заблаговременно там прилеплен, и раскусила его, выплюнув хлынувшую из него горькую жидкость прямо в глотку Богояда. Батодам прервала поцелуй глубоким, дрожащим вздохом, отступив назад, как будто ничего не произошло. Королевство Тафос, 36:6 год, месяц совы. Воздух в дворцовом саду был пропитан ароматом цветов саркококки — густым, ванильным и почти приторным под тёплым прессом полуденного солнца. Батодам сидела под арочной решеткой, по которой беспокойными клубками карабкался голоцветковый жасмин, сплетая природный жёлто-зелёный калим. Серебряный подол её платья касался гравийной дорожки, когда она наклонилась вперёд, сцепив пальцы под подбородком и нахмурив брови в раздумье: «Богояд скоро будет здесь, через несколько недель, возможно, даже дней, если отчёты правдивы» — Но Батодам не намеревалась встречать повстанцев сталью. Нет, она готовила свою речь, подыскивала правильные обороты и интонации. Слова, если их правильно отточить, могут острее любого меча. Она в это верила. Нет, она знала, что можно обойтись без кровопролития. Её речь должна бить точно в сердце. Не мольбой, не гордой — убедительной. Она перебирала в уме фразы, подобно ювелиру, рассматривающему драгоценные камни, взвешивающему их грани и блеск. Правильные слова могли обратить армию Богояда против него самого. Неправильные могли погубить оба королевства. От размышлений её отвлек слабый шорох. Вдоль края сада с неторопливой грацией человека, привыкшего к тому, что на него не обращают внимания, шёл садовник. Это был худощавый, сутулый мужчина, с загорелым от многолетнего пребывания на солнце лицом, и он нёс в руках медную лейку, вспышками отражавшую свет, когда он склонялся над клумбами. Внимание Батодам сосредоточилось на садовнике, когда он дошёл до теплицы с аконитом, предварительно надев перчатки, чтобы обезопасить себя. Этот простой жест направил бурный поток её мыслей в совсем другом направлении. Долгое время она ничего не говорила, только смотрела, как кожаные перчатки на руках садовника тихонько поскрипывают, пока он мастерски справлялся с веточками опасных растений. Тёмная идея начала обретать форму в её светлой голове. Батодам откинулась на скамейку, позволив мыслям вернуться в затенённые коридоры детства. Она вспомнила долгие, шаловливые дни, когда они с Адум'а придумывали всевозможные игры. Одна из них особенно пришла ей на ум: как они катали полые шарики из воска, гладкие, как яичная скорлупа, наполняли их водой, и бросали из окон её комнаты. Некоторые из них безвредно разбивались у ног проходящих мимо придворных, а за другие, особенно за те, что Адум'а наполнил не совсем водой, они потом вместе получали по шее от Хусгода. Батодам поднялась со скамьи, шурша шёлком, её план уже был утверждён. — Подойдите сюда, — окликнула она садовника тихим, но властным голосом. Мужчина напрягся, настороженно переглянувшись. — Принесите мне несколько корней аконита. Аккуратней, пожалуйста. Садовник на мгновение заколебался, прежде чем кивнуть и встать на колени у клумбы. Вернувшись, он протянул ей тряпичный свёрток с сочащимися корешками. Батодам взяла его без дальнейших объяснений и направилась в сторону прохладных каменных коридоров дворца. Когда она вошла, на кухне было тихо, затенённо и прохладно, с стойким остаточным запахом жареного мяса и хлеба с пряностями. Слуги разошлись по своим делам, оставив длинные деревянные столы пустыми. — «Превосходно» — Она развернула свёрток с корнями на разделочной доске, их узловатые, бледные формы лежали безжизненно на белой ткани, что всё больше пропитывалась чёрными выделениями. Батодам потянулась к тяжёлой мраморной ступке с пестиком, стоявшим рядом с баночками со специями, и начала измельчать корни в кашеобразную массу. Едкий горько-землистый аромат разлился в воздухе, слабый, но контрастирующий на фоне сладких нот розмарина и тимьяна. Удовлетворившись полученной консистенцией, Батодам плеснула в смесь немного вина, помешивая, пока жидкость не потемнела до густого, грязно-коричневого цвета. Следующий шаг требовал терпения. Она переложила смесь в самую маленькую медную кастрюлю и поставила её на слабый огонь, наблюдая, как она начала кипеть и уменьшаться в объеме. Батодам повторила процесс трижды — кипячение, охлаждение, концентрация — пока не остался блестящий, горько-сладкий и чрезвычайно смертоносный сироп. С полки поодаль очага Батодам достала кубик бледно-золотистого пчелиного воска. Она держала его над мерцающим пламенем свечи, пока воск не смягчился и его края не стали податливыми под прикосновением пальцев. Тыльной стороной деревянной ложки она размазала расплавленный воск в тонкий, нежный диск. Её движения оставались уверенными, натренированными годами куртуазного воспитания, затем она обратила внимание на заготовленную тушку куропатки, свисающую со стропил. Она отщипнула одно перо, подрезав его маленьким ножичком, так, чтобы получилась узкая полая трубочка. Этакая импровизированная пипетка. Осторожно опустив перо в экстракт аконита, она втянула внутрь несколько драгоценных капель. С той же щепетильностью, с которой она запечатывала письма, Батодам дала каплям яда упасть на восковой диск. Когда жидкость скопилась в центре, Батодам сложила воск пополам, защемив края промасленными пальцами, чтобы не оставить протечек. Она поднесла своё творение к свету, любуясь проделанной работой. Почти идеальная сфера, размером с три горошины. Теперь оставалось только ждать. Королевство Тафос, 36:6 год, месяц ягнёнка. Первым признаком того, что что-то не так, стала резкая, металлическое горечь, распустившаяся на языке Богояда, словно он прикусил пропитанное ядом острие кинжала. Что-то было глубоко неправильно. Его тело ощутило это раньше, чем разум. Он отшатнулся назад, как будто сама земля стала предательской под его сапогами. Его губы — всё ещё влажные от воспоминания о её поцелуе — начали бледнеть, становясь тёмными, голубовато-серыми. Холодное, ползущее онемение распространилось от его губ вниз по горлу, замораживая внутренности. На мгновение мир покачнулся, как во сне. Из горла вырвался сдавленный звук. Ни слова. Даже проклятия. Просто хриплый, отчаянный рёв. Затем рваное, жгучее ощущение, словно тысяча игл пронзила его вены, пронеслось по его груди. Его сердце яростно билось о рёбра, хаотично, без ритма. Дыхание застряло в лёгких, стало поверхностным и резким, как будто невидимые руки обхватывали его рёбра железными ремнями и туго затягивали. Его зрение размылось, цвета слились в корявые, маслянистые пятна. Звуки приглушились до далёкого гудения под рваным грохотом его сердцебиения. Его разум разрывался в амбивалентном желании жить и немедленно прекратить свои мучения — «l'appel du vide» — моменте, когда инстинкт выживания сталкивается с необратимостью смерти. Он пытался двигаться, говорить, но его конечности больше ему не подчинялись. Пальцы на руках и ногах неконтролируемо сжались. Созерцающий данный макабр Бергер был парализован застигшим врасплох чувством ужаса. На его глазах харизматичный лидер восстания превратился в конвульсивную развалину за считанные секунды. — Богояд? — дрогнул голос Бергера. Задыхаясь, хрипя, дыхание Богояда обратилось во влажное, удушливое бульканье. Розоватая пена выступила на уголках его рта. Его рука метнулась к своему горлу, отчаянно вцепившись в него, как будто он мог вырвать яд из себя. Но было слишком поздно. Его ноги подкосились. Он рухнул на землю, как марионетка, у которой перерезали нити, приземлившись кучей — конечности согнулись под неестественными углами. Последняя дрожь пробежала по его телу, слабая, едва наблюдаемая дрожь, прежде чем он замер. Его рот слегка приоткрылся. Его когда-то сверкающие умом глаза уставились в небо, пустые и остекленевшие. Мёртв. Некоторое время никто не двигался, затаив дыхание. Затем Бергер, с обесцвеченным лицом, отшатнулся назад, его ботинки скользнули по траве и он упал на усест. Дрожащей рукой он обвиняюще указал пальцем на Батодам. — Ведьма! — слово Бергера вырвалось хрипло, полувыплюнуто, полуподавленно. Волна страха пронеслась по рядам мятежников. Некоторые отпрянули, зажмурив глаза, словно прогоняя видение. Другие уставились на Батодам широко раскрытыми, поражёнными глазами. Слово передавалось из уст в уста, набирая силу, пока не превратилось в скандирование, поднимающееся в воздух, как дым. — Ведьма! — Ведьма!! — Ведьма!!! Широкая улыбка медленно расползлась по лицу Батодам. Она находила эту ситуацию предельно забавной и решила подыграть охваченной страхом публике. Словно охваченная каким-то безумием, Батодам начала оборачиваться вокруг себя с медленно нарастающей скоростью. Тяжелые складки её пурпурного плаща развевались вокруг неё, когда она кружилась, её звонкий, зловещий смех разносился по округе. — Держите её, — закричал Бергер. Другой испуганный голос вторил, — Она убьёт нас! Слабое головокружение, сначала мягкое, как покачивание корабля на спокойной воде, охватило Батодам. Затем, без предупреждения, оно обострилось. Мир резко накренился. Ноги ослабли под ней. Зрение поплыло. А потом земля поднялась ей навстречу. Открыв глаза, она обнаружила себя на руках Бергера. Он нёс её через бушующую толпу. Она почти не ощущала тяжести своего тела и давления окружающих её бунтовщиков, пока их голоса не начали пробиваться сквозь туман, окутавший её разум. — Ведьма! — Ведьма!! — Ведьма!!! Один из этих голосов был ей хорошо знаком. Она безошибочно узнала голос белокурой девушки, не смотря на то, что последний раз слышала его пять лет назад. Необъяснимая тяжесть вновь легла на её веки. Глаза невольно сомкнулись, увлекая её обратно во мрак маленькой смерти. Батодам проснулась от жгучего прикосновения железа. Влажный воздух облепил её, как вторая кожа, тяжёлый от запаха сырости и чего-то старого — чего-то гнилого. Её голова неистово раскалывалась, глубокая боль пульсировала за глазами и отдавалась эхом по позвоночнику. Она пошевелилась, вялая и дезориентированная, когда вес её конечностей дал ясно понять, что она больше не свободна. Толстые цепи, неподатливые и такие же холодные, как камень под ней — сковывали её запястья и лодыжки. Каждое звено кандалов было достаточно тяжелым, чтобы затруднять даже малейшее движение. Ободранная кожа под ними горела, металл уже протёр нежную плоть. В подземелье было темно, как в могиле, если не считать бледной нити света, слабо просачивавшейся из окошка у самого потолка. Где-то по близости капала вода — медленный, глухой ритм, отмечавший течение времени. Сложно было сказать, как долго она там находилась. Часы? Дни? Во рту у неё пересохло, а губы потрескались. Она стиснула челюсти, чтобы подавить дрожь, подступающую к горлу. Звук прорезал густую тишину — стон ржавых петель. Батодам замерла. Шаги, мягкие и осторожные, спускались по узкой каменной лестнице. Батодам вытянула шею в сторону звука, а когда фигура появилась из тени, искра облегчения затрепетала в её груди. — Сайзам, — прошептала Батодам, её хрупкий голос надломился. Несмотря на запустение, окружавшее её, Батодам приветливо улыбнулась. Осунувшееся лицо горничной блестело от капель пота. Длинная коса, обычно аккуратно заплетённая, свободно свисала, растрепавшись по её плечу. — Моя госпожа! — Голос Сайзам перешёл на непроизвольное вибрато, когда она опустилась на колени рядом с Батодам. Её пальцы дрожали, когда она поставила между ними деревянный поднос, на котором, как бледная грязь, дрожала миска с жидкой кашей — зрелище настолько скромное, что вызвало бы смех у обоих девушек, если бы не обстоятельства. — Я… я сожалею… Мне так жаль… — запинаясь, пробормотала Сайзам, её слова спотыкались друг с друга. — Я бы хотела принести вам что-то получше. Но он… он сказал… — Её дыхание сбилось, и она нервно оглянулась через плечо, как будто сам Бергер мог материализоваться из тени. Батодам не обращала внимания на еду. Её желудок слишком сильно скрутило, чтобы она могла есть, и, кроме того, ей срочно нужно было поговорить с Сайзам. — Сайзам, — резко сказала она, и девушка вздрогнула от настойчивости в её голосе. — Слушай внимательно. Тебе нужно… Широко раскрытые глаза Сайзам остановились на лице её госпожи, краска сошла с её щек. Она наклонилась ближе, не задавая вопросов, её ухо зависло над губами Батодам. Та что-то быстро прошептала, слишком тихо, чтобы стены могли уловить сказанное. Что бы она ни сказала, у Сайзам снова перехватило дыхание. Мгновением позже она выпрямилась, лицо её было бледным, но решительным. — Я поняла вас, госпожа, — пробормотала Сайзам. — Я всё сделаю. Она бросила быстрый взгляд в угол подземелья — взгляд, задержавшийся на массивной железной печи, встроенной в стену. Этой печью не пользовались уже много лет. Затем, не говоря больше ни слова, она взяла поднос и поспешила обратно вверх по лестнице, лязг двери эхом разнёсся по холодной темноте. Батодам выдохнула и обессиленно облокотилась на стену, изнеможение глодало края её рассудка. Теперь всё зависило только от Сайзам. Сон беспокойными волнами вновь охватывал Батодам. И вновь её разбудил скрип открывающейся двери. Её глаза резко распахнулись, тело окоченело от холода. На этот раз шаги были тяжёлыми и целеустремленными. На пороге стоял Бергер. Свет факела отбрасывал неровные тени на его покрытое шрамами лицо, и на мгновение его широкая фигура заполнила весь дверной проём. Несмотря на свою физическую силу, было что-то в том, как он колебался находясь рядом с Батодам, — хищная настороженность, — что очень забавило Батодам. — Боишься меня, здоровяк? — её голос, хотя и грубый, содержал в себе едва уловимый след насмешки. — Тебе следовало бы. Его рот искривился в рыке, но когда он подошёл ближе, его движения стали размеренными. Он потянулся к ней, мускулы его рук натянулись, как канаты. Как только его руки коснулись её, Батодам резко дёрнулась. — Бу! Бергера бросило в дрожь. Он отпрыгнул назад с рефлексами человека, который повидал слишком многое — так быстро, что его спина столкнулась с каменной стеной, посылая оглушительное эхо по темнице. Батодам откинула голову назад и ярко рассмеялась из всех оставшихся сил. — Ты прыгаешь, как форецийский кузнечик, — насмехалась Батодам. — Ты боишься всех женщин или только красивых? Его гордость была уязвлена, лицо нахохлилось. — Я не боюсь тебя, ведьма, — с отвращением и беспокойством уверил он. С намного большей силой, чем того требовалось, он потянул и отстегнул кандалы, сковывающие её. Его мёртвая хватка сомкнулась на её плечах, пальцы впились в её кожу достаточно сильно, чтобы мгновенно оставить синяки. — Пошла, — рявкнул он, таща её за собой за волосы. — Твоё время пришло. — Куда ты меня тащишь? — спросила Батодам, не пытаясь сопротивляться. — На площадь, — ответил он. — Туда, где место ведьмам. Батодам молчала. Лишь когда они выходили из темницы, её взгляд последний раз метнулся к заброшенной отопительный печи, и из её уст вырвался всхлип. Площадь была заполнена, как никогда ранее. Небывалый ажиотаж, вызванный то ли смертной казнью королевы, то ли возможностью посмотреть на настоящую ведьму, заставил выйти на улицы всех жителей Тафоса и прилегающих королевств. Женщины празднично нарядились, мужчины с самого утра пьяны, а дети палками избивали соломенные чучела ведьм, как пиньяту. Холодный ветер безжалостно хлестал по порванному платью Батодам, пока Бергер вел её к столбу — грубому сооружению из расколотого ствола дерева и верёвок, возвышающемуся, как мрачный монумент на фоне закатного неба. Толпа шипела и глумилась, их глаза были полны яда. Страх всегда был лучшим топливом ненависти. Бергер крепко привязал её к столбу. Батодам почувствовала, как верёвка впивается ей в запястья, когда судья повысил голос. — Обвиняемая может высказаться до того, как приговор будет приведён в исполнение. Сердце Батодама забилось сильнее. Она не станет унижаться. Она была готова принять это. Подняв подбородок, её голос раздался — чёткий и острый, как сталь. — Посмотрите на себя. Все вы. Съёживаетесь вместе, как испуганные животные, оскалив зубы и выпустив когти. Но я вижу, что у каждого из вас под кожей. Страх. Всегда страх. Вы хотели справедливости, но сами не собираетесь ей следовать. Вы думаете, что если сожжёте меня, то на эти земли вернётся покой. Что моей кровью можно смыть грязь преступлений с ваших рук. Но ничего не будет забыто и вам воздастся за ваши деяния. Огонь не способен ничего уничтожить окончательно, он лишь преображает в пепел, каждая крупинка которого затем станет частью чего-то большего. Моя кровь станет той рекой, что смоет ваши дома; моя плоть прорастёт тем сорняком, что задушит ваши посевы; мой голос станет той тишиной, что будет сводить вас с ума; мой взгляд станет тем судьёй, которого вы встретите на смертном одре. А что останется после вас? Лишь сгнившая персть и память о таких же гнилых поступках, — она делает паузу, её взгляд скользит по толпе, достаточно острый, чтобы пронзить их притворство. Где-то в толпе мужчина опускает взгляд. Женщина прижимает к себе ребёнка крепче. Все замолчали. Взор Батодам остановился на Бергере — А ты, кузнечик, нравится тебе жить в моём замке? Чувствуешь себя королём? Думаешь, что заслужил больше других, потому что вместе с Богоядом вёл людей за собой? Но это они тебя вели впереди себя. Не лидеры создают восстания, а восстания создают лидеров. Именно поэтому большинство из них заканчивают на столбах. И ты так закончишь. Когда до них дойдёт, что лучше не стало и всё это было зря. Бергер бросает факел под ноги Батодам. Яркая вспышка в одночасье охватывает промасленные брёвна у её ног. Пламя было настолько высоким, что, казалось, достигает неба. Разорванный крик Батодам, как казалось, сотрясал не только воздух, но и землю. Хотя многие могли поклясться, что на самом деле слышали её дикий смех, который ещё долго будет преследовать их во снах. Королевство Тафос, 36:11 год. Сапоги Бергера эхом разносились по каменным коридорам его замка, каждый шаг отражался от холодных стен. Свет факелов мерцал на древних гобеленах, их выцветшие нити изображали давно забытые битвы — сцены кровопролития и славы, которые теперь служили лишь украшением для человека, жаждущего и того, и другого. Его рука прошлась по гладкой стали позолоченного длинного меча, висевшего на стене, острие клинка блестело даже в тусклом свете. Он остановился, чтобы полюбоваться щитом, его потрёпанным, но гордым видом, под вмятинами всё ещё виднелся герб давно почившей семьи. Он направился в большой зал — просторное помещение, где всегда, независимо от времени года, витала зимняя прохлада. Его взгляд скользнул по реликвиям. Большинство из них были здесь до него, но некоторые он добавил сам: шлемы из далёких времён; секира, которая, как говорят, расколола череп короля; ржавая перчатка, в которой он собственноручно задушил злую ведьму. Торжествующая аура силы, почти физически ощутимая, окружала его. Но он ощущал что-то ещё. Что-то не очень приятное. Неожиданный скрип двери прервал его размышления. Бергер обернулся. Из узкого прохода, ведущего в подземелье, вышла служанка Сайзам. Её простое льняное платье облегало её пухленькие формы, а в дрожащих руках она несла поднос, заставленный пустыми тарелками. При виде Бергера у неё перехватило дыхание. Она опустила голову и ускорила шаг к покоям прислуги. — Постой, — раздался глубокий голос Бергера. Спокойный, но не терпящий неповиновения. Сайзам замерла, костяшки её пальцев побелели на краях подноса. — Иди-ка сюда, — приказал Бергер. Служанка медленно повернулась, её глаза метнулись к двери подземелья, как будто та всё ещё держала её в своих объятиях. Она подошла, её шаги почти не издавали звука по камню. Когда она встала перед ним, Бергер заметил, что, несмотря на холод, на её лбу выступил тонкий проблеск пота. — Ты осмелела, — с издёвкой сказал Бергер. — Я разрешил вам всем есть со мной за одним столом, а ты предпочитаешь ужинать в подземелье? Уверен, твоя ведьма не разрешала тебе садиться за королевский стол. Так в чём дело? Её губы задрожали. — Я… я ем там, потому что там мне никто не мешает, мой господин. Я… застенчива. Я стесняюсь. Ложь. Бергер знал это. Даже несмотря на то, что за пять лет ему так и не удалось вытянуть из Сайзам хоть слово не по делу, он уже знал её достаточно хорошо, чтобы определить наверняка, когда она врёт. Причиной тому была не застенчивость. Слуги периодически ошивались возле этой двери, не только Сайзам. Было что-то еще. Что-то, чего она боялась гораздо больше, чем его недовольства. — И всё же, — пробормотал он, подходя ближе, — Ты выглядишь взволнованной. Ты там любовника что ли спрятала, деточка? Сайзам резко покачала головой. — Н-ничего н-не прячу, милорд. Только мой ужин. Он ещё мгновение держал её в поле зрения, но она не сломалась. Какой бы страх ни грыз её, он был сильнее его власти. Наконец он кивнул, освобождая её взмахом руки. — Проваливай. Но если я снова поймаю тебя за… ужином…, — он позволил угрозе повиснуть в холодном воздухе. Сайзам умело присела в реверансе и убежала. Бергер смотрел ей вслед, пока она не скрылась в комнате для прислуги. Его лицо омрачилось усиливающимся подозрением. Пять лет это подземелье притягивало прислугу, словно мотыльков к огню, особенно Сайзам. Сначала он думал, что это какие-то дела по хозяйству. Сейчас он был уверен, что они что-то утаивают от него. И он намеревался выяснить что. Спускаясь по извилистым каменным ступеням в подземелье, воздух становился густым и затхлым, слабо пахнущим плесенью и ржавым железом. Дыхание Бергера стало прерывистым, а холодный воздух задувался за шиворот. Подземелье было таким, каким он его помнил: тёмным, сырым и пустым. Ржавые кандалы бесполезно свисали со стен, а по углам валялись промокшие поленья. Только массивная железная печь, чьим призванием было отопление всего замка, стояла как реликвия былого величия. Ей не пользовались с тех пор, как замок перешёл к нему. А может быть, перестали пользоваться ещё раньше. Бергер присел перед печью, проведя пальцами по чёрной от сажи дверце. Холодной. Безжизненной. И всё же, в тишине подземелья он почувствовал, как что-то шевелится. Что-то скрывающееся, наблюдающее. Он обыскал каждый затенённый уголок, но ничего не нашел. И все же беспокойство оставалось. И той ночью оно преследовало его до самой кровати. Лёжа под тяжёлым балдахином своей комнаты, он не мог уснуть. Сколько бы раз он ни закрывал глаза, образ робеющего лица Сайзам, её дрожащих рук преследовал его. Чего они боялись больше, чем его? Когда замок погрузился в самые глубокие часы ночи, Бергер принял решение. Он вернётся в подземелье, невидимым, неслышимым, и выведает, что они все от него скрывают. Бесшумно он спустился по лестнице, холод пронзил его кости. Дверь подземелья была приоткрыта. Его сердце забилось быстрее. Там уже кто-то был. Он шагнул внутрь. Сгорбившись у печи, стояла Сайзам. Она ахнула, широко раскрыв глаза, поднос в её руках с грохотом упал на пол, миска разбилась и каша растеклась по камню. Какое-то время они таращились друг на друга, две скованные страхом тени в темноте. — Милорд, — заикаясь, залепетала она. — Я… я просто… Но прежде чем Бергер успел остановить её, она круто развернулась и бросилась бежать, её шаги растворились в непроглядной тьме. Бергер проглотил свой нарастающий гнев и повернулся к печи. На этот раз железная дверца оказалась слегка приоткрытой. Он опустился на колени, поднеся свечу к щели. Поначалу он не видел ничего, кроме черноты. Затем… движение. Тень, резкая и быстрая, скользнула глубже внутрь. Слабый, прерывистый шум эхом разнёсся из глубины печи. Крысы. Бергер резко выдохнул, наполовину с облегчением, наполовину с отвращением. С недовольным урчанием он собрал сырые поленья и уголь, свалил их в печь и высек пламя. Огонь вспыхнул, жадно потрескивая в темноте. Что бы Сайзам ни прятала там, оно сгорит. Удовлетворённый шуршанием начавшегося переполоха вредителей внутри печи, он вернулся в свои покои и уснул. Но его отдых длился недолго. Резкая, острая хватка схватила его за лодыжку. Глаза Бергера распахнулись, но его конечности не могли шевелиться. В темноте что-то ползло по его кровати. Что-то, что дышало с низким животным рычанием. Из тени явилась фигура. Обгоревшая плоть, почерневшая и разорванная, отслаивалась, обнажая мускулы, скользкие от крови. Лицо существа, перекошенное, нечеловеческое, обнажало пасть, полную зазубренных клыков. Когтистые пальцы впивались в матрас, когда оно подползало ближе, вокруг него густел смрад сажи и разложения. Оно было чуть больше собаки. Ужас пронзил парализованное тело Бергера, когда существо нависло над ним. Оно опустило свою морду к его горлу. Но прежде чем существо вонзило свои клыки, Бергер увидел его изумрудные глаза. Он уже видел их когда-то. Такие же глаза были у Богояда. Такие же глаза были у Батодам.