Побережье бурных волн

Письмо от Леви пришло после полудня того же дня. Сухое и лаконичное. Жан перечитал его несколько раз, сначала решив, что это сарказм или шутка. Но в конце были указаны день и время их следующей встречи. «Добрый день, мистер Кирштайн. Это было неожиданно. Но мне нравится ваша честность. Кажется, теперь я лучше понимаю, что вы хотите сказать». Аккерман готов был сотрудничать и предлагал обсудить условия. К этому моменту Жан залил в себя уже несколько чашек эспрессо, и сердце колотилось как ненормальное. Он написал такой же лаконичный ответ: «Благодарю, мистер Аккерман. Я приду». За день Жан тысячу раз прокрутил в голове встречу с Эреном, спрашивая себя, мог ли он что-то изменить. Он был так зол и так сильно страдал, что предпочел жечь мосты и заниматься разрушением. Возможно, стоило принять предложение Эрена — поехать вместе домой и жарко потрахаться. Снять одежду с его великолепного поджарого тела, а потом смотреть, как его губы натягиваются вокруг члена и слюна стекает по подбородку. Сжать волосы на затылке в кулак и глубоко поиметь в рот. Вот только потом, оставшись в одиночестве в своей кровати, он бы уже не смог найти в себе силы воскреснуть. Решив поставить точку в этой истории, Жан открыл на телефоне чат с Эреном и нажал «Удалить». — Дерьмо. Он разочарованно погасил экран, когда глупый бесчувственный аппарат спросил, уверен ли он, что хочет это сделать. В тишине квартиры раздался звонок. Жан лениво поднялся с дивана — он выпил столько кофе, что голова гудела, как пустая бочка, — и, гадая, кто про него вспомнил, поплелся в прихожую. Он не ждал сегодня гостей. Это могли быть вездесущие Свидетели стен, которых он послал бы куда подальше. Или курьер с письмом. Арлерт, в конце концов, примчавшийся его спасать. За дверью оказался Эрен Йегер. Эрен, мать его, Йегер. Человек, которого Жан хотел бы вычеркнуть из своей жизни и которого не мог забыть ни на секунду. Который пророс в его сердце, как корень в почву, и выдрать его можно было разве что с куском живой плоти. Эрен, от взгляда на которого Жан все еще задыхался и не мог угомонить зачастивший пульс. Эрен, бросивший его. Эрен, вестей от которого он, кажется, не перестал бы ждать никогда. Он стоял у порога его квартиры, всклокоченный, с выбившимися у висков нитями-прядями волос, будто только поднялся с постели, с перекошенным воротом куртки. Растерянный, печальный, как бездомный щенок, просящий взять его на руки. Красивый до безумия. Ненастоящий. Нереальный настолько, что хотелось коснуться его рукой. Наконец, он первым раскрыл рот, потому что Жан не верил своим глазам и слишком долго молчал. — У меня самолет через полчаса. — Тогда тебе лучше поторопиться. — Наверно, я уже не успею. — Сочувствую. Ты об этом пришел сообщить? — Да. И вот еще что… За спиной Эрена был рюкзак, а на плече — большая черная спортивная сумка. Которую прямо сейчас он должен был сдавать в багаж в зоне регистрации аэропорта. Оттеснив ошарашенного Жана в сторону, он зашел в прихожую, закрыл за собой дверь и скинул сумку и рюкзак на пол. — Я не могу уехать вот так. Думал, что могу. Я был в такси и собирался в аэропорт… Жан скрестил руки на груди и кинул на него взгляд исподлобья. — Нехрен было молча сваливать. Сейчас бы попивал кофе в зале ожидания. — Прости. — Да мне плевать, — соврал Жан. — Вали куда хочешь. Считай, я уже все забыл. — Ладно. Эрен сунул руки в карманы, оглянулся по сторонам, рассматривая квартиру, и не двинулся с места. Жан не знал, что ему хотелось больше в тот момент: вытолкать его побыстрее за дверь, чтобы забыть и попытаться никогда больше не вспоминать, или притянуть к себе и крепко стиснуть в объятиях. — Скажи, — помолчав, спросил он. — То, что было между нами…  для тебя хоть что-то значило? — Значило. Признание должно было принести облегчение, но вместо этого отозвалось в душе новой болью. — Тогда почему ты уехал? — Не хотел смотреть, как ты снова пускаешь слюни на мою сестру, — ответил Эрен и хмуро уставился в пол. — Подожди, что? Ты единственный, на кого я пускаю слюни, Йегер. Если ты не заметил, тупой ты придурок. Еще со школы. Если б у тебя были косички, то я бы за них дергал. А так приходилось бить тебе морду. И ведь до тебя до сих пор это не дошло… Эрен поднял на него взгляд, совершенно невыносимый, от которого сердце превращалось в кусок плавленой карамели, и глупо переспросил: — Ты пускаешь на меня слюни? — Да я с ума по тебе схожу… — вздохнул Жан. — Точнее, сходил. Пока ты не разбил мне сердце. Как же тяжело было произносить эти очевидные, казалось, вещи вслух. Настолько тяжело, что за несколько минут разговора он потратил все внутренние резервы и на ослабевших ногах стек вдоль стены на пол. Уткнулся лицом в ладони и закрыл глаза. В квартире застыла тишина, и все вокруг будто сковало льдом — стены, пол, ноги и руки Жана, его живот и грудную клетку, так что он не мог двинуться с места. Эрен подошел и опустился рядом, коснувшись плечом его плеча. — Знаешь, меня вечно бесило, что ты ухаживаешь за Микасой. Я говорил себе, что просто не хочу когда-нибудь породниться с таким самовлюбленным мудаком, как Кирштайн. Что может быть хуже этого? Жан устало усмехнулся. — Ты смотрел на нее как на божество. — Прекрати. — Я так злился на тебя. И если честно… злюсь до сих пор. Как представлю вас вместе… Блять, сразу хочется башку тебе раскроить! Ты бегал за ней как ебаная собачонка, виляя ебаным хвостом! Это выглядело мерзко… и унизительно… Жан повернул голову: на лице Эрена за доли секунды сменяли друг друга эмоции — тревога, отчаяние и наконец исказившая его черты злость. Но эта вспышка так же быстро стухла, как появилась, и вместо нее наружу просочилась тоска. Голос Эрена зазвучал тише: — Не знаю, понимаешь, я правда не знаю, как поступить правильно… С Микасой у тебя могло бы быть будущее, ну, свадьба там и все дела… С кем угодно, но не со мной… — Нет, пожалуйста, Эрен, заткнись. Вот сейчас просто заткнись, — попытался остановить его Жан, но Эрен уже сделал судорожный вздох и поджал губу. — Почему ты говоришь в прошедшем времени? — О чем ты, черт возьми? Жан, который еще недавно не мог заставить себя пошевелиться, повернулся к Эрену и обхватил руками его лицо, с ужасом наблюдая, как в уголках покрасневших глаз собираются слезы. — Ты сказал, что сходил по мне с ума. Как будто больше не сходишь… Как будто уже поздно… Я все испортил? — Какой же ты придурок… Эрен смотрел на него сквозь пелену и будто не видел перед собой ни черта, продолжая говорить: — Я хочу, чтобы ты целовал и трахал только меня. Желательно всю оставшуюся жизнь… Иначе, я не знаю… Блять, я слишком много думал обо всем этом в последние дни. У меня голова сейчас взорвется… Но ты не можешь сказать, что между нами все кончено, потому что хуй куда я отсюда свалю… — Господи боже, — мучительно протянул Жан. — Как заставить тебя заткнуться? Он стер большими пальцами дорожки, которые прочертили слезы на щеках Эрена, когда тот моргнул. И, по-прежнему не выпуская его лица из своих ладоней, наклонился и накрыл ртом его рот. Эрен всхлипнул, а потом стал горячо целовать в ответ, прихватывая и кусая губы. Его пальцы скользнули по затылку и вплелись в волосы. Прерывистое дыхание опалило кожу. Эрен снова забормотал, то разрывая поцелуй, то снова жадно прижимаясь: — Скажи, что хочешь только меня. Что я нужен тебе. Что жить без меня не можешь. — Не могу без тебя, — ответил Жан и захлебнулся в новой череде поцелуев. Губы Эрена были солеными на вкус, но все такими же горячими и неутомимыми. На его мокрых щеках появились рваные пунцовые пятна. Он судорожно вздохнул и произнес: — Мне нужно знать, понимаешь… А иначе это убивает меня, просто убивает… Я боюсь, если однажды она позовет тебя. Позовет по-настоящему. Ты выберешь не меня. Жан отстранился и заглянул Эрену в глаза — полные тоски, влажно поблескивающие, со слипшимися ресницами. Он давно потерял связь с реальностью. Потерял самого себя, стоило Эрену, мать его, Йегеру переступить порог его квартиры. Да он в ту же секунду, как увидел его, готов был вырвать из груди свое несчастное сердце. — Эрен, послушай… В моей голове только ты. Целыми днями только ты. Я думаю о тебе каждую секунду. Во мне столько тебя, что я как будто подыхаю от передоза… Что ты еще от меня хочешь? Хочешь сожрать мое сердце? Забирай, дарю… — Заберу. Не сомневайся. Эрен, в котором, казалось, совсем не осталось сил, подался вперед и придавил Жана обратно к стене. Оседлал его колени и стал торопливо искать под футболкой резинку домашних штанов. Жан приподнял ягодицы, помогая стянуть их пониже вместе с боксерами. Куртка Эрена полетела на пол. Следом за ней футболка. Он расстегнул ремень и приспустил джинсы, так и не сняв их в спешке до конца. Его кожа по-прежнему пахла восхитительно. К ней примешивался горький аромат пота и легкий шлейф дезодоранта. Жан вдруг ощутил, как задрожали собственные руки, которыми он гладил любимые и такие знакомые плечи, лопатки, поясницу. — Я так скучал по тебе, — сказал он, покрывая беспорядочными поцелуями шею и ключицы сидящего на нем Эрена и вновь притягивая к себе его губы. — Просто невыносимо скучал. Он вздрогнул и застонал, когда член сжало тугой хваткой. А потом к нему прислонился Эренов упругий член, чья головка блестела вытекшей смазкой, и потерся о него. — Трахни меня, — выпалил Эрен ему в ухо. — Быстрее, не могу терпеть. Я умираю, просто, блять, сгораю к чертовой матери. Хочу тебя. Вставь мне, засади так, чтобы я кричал… До фейерверка перед глазами… Быстрее, быстрее… Хочу кончить с твоим членом внутри… Он сплюнул на ладонь, растер по члену Жана слюну и нетерпеливо направил в себя. — Ах, черт, — зашипел Жан, боясь, что происходящее для них обоих превратится в пытку. — Полегче, притормози… Слишком тесно… Не хочу сделать тебе больно. — Не могу ждать… — Ты чокнутый. Эрен выдыхал ртом, дрожал, но вскоре целиком оказался на члене и задвигал бедрами, как в горячке. Жан держал его за бока, опуская ягодицы на свой пах, и любовался его лицом с размазанными по щекам дорожками слез. Они трахались жадно, будто оба были на грани смертельного голода, но длилось это недолго, потому что уже через пару минут Эрен, громко ахая, залил Жану живот своей спермой, после чего замер у него руках. — И я скучал, — устало произнес он. Жан обнял его обмякшее тело. Погладил округлую спину. Потом, нежно опустив ладонь на затылок, прислонил голову к своему плечу. Эрен кивнул куда-то в сторону сваленных на пол рюкзака и сумки и тихо сказал: — Кстати, свои вещи я оставлю здесь. — И что это значит? — Это значит, что я переезжаю. Мы типа теперь живем вместе. — Не хочешь для начала спросить моего разрешения? — Нет, плевать мне на твое разрешение. От стекающей по животу и между ног Эрена спермы становилось мокро. Жан все еще сидел голой заднице на полу, боясь пошевелиться и испортить момент, но душ мог подождать. Все в жизни могло подождать. Он был слишком влюблен. И слишком счастлив. Он прикрыл глаза, впитывая кожей горячее дыхание Эрена, и вскоре снова услышал глухое бормотание в свою шею: — Так что, покажешь свою квартиру? И куда мне кинуть шмотки. — Конечно покажу. Если хорошо попросишь, даже ужин приготовлю. А может, еще и завтрак. Прошла неделя, за ней потянулась вторая и третья. Эрен и правда остался. Жан настолько привык видеться с ним каждый день в особняке Арлертов, что сейчас засыпать, просыпаться и ужинать вместе казалось чем-то естественным. Пришлось смириться с тем, что Эрен каждое утро занимал ванную и торчал там по полчаса. Жан долбил кулаком в дверь и сыпал угрозами, а когда дверь наконец открывалась, готов был прикончить его. Его пыл чуть угасал при виде голого торса и намотанного на бедра полотенца. Но он продолжал скрежетать зубами, и тогда Эрен с невозмутимым выражением лица подходил к нему, чтобы оставить влажный отпечаток губ на щеке. Иногда из прикрытой двери ванной появлялась рука Эрена и утягивала Жана за собой внутрь. Тогда он опаздывал на утреннюю планерку в офисе, которую сам же должен был проводить. Еще у Эрена была отвратительная привычка принимать пищу прямо в постели. Если бы это были мармеладные мишки, Жан не имел бы ничего против. Но на его чистом одеяле оказывались чипсы и сэндвичи. Однажды он вернулся из офиса, застав Эрена в постели с коробкой пиццы: в одной руке он держал кусок, с которого свешивалась нить сыра, а другой, свободной, рукой что-то с трудом набирал в ноутбуке. — Какого хрена ты делаешь, Йегер? — возмутился Жан. — Не переживай, я оставил и тебе, — ответил тот. По вечерам они смотрели сериал про учителя химии, который варил метамфетамин. В один из таких вечеров Жан положил голову к Эрену на колени и разве что не мурчал, как довольный кот, когда его волосы перебирали пальцами. Пока он думал, о каких еще отвратительных привычках ему предстоит узнать в ближайшее время, на него вдруг снизошло озарение, и он произнес: — Мне хорошо с тобой. Эрен, не отрывая взгляд от экрана, ответил: — Мне с тобой тоже. Жан запоздало понял, что отвратительнее момента, чем этот, выбрать было невозможно — работающий телик, диван, домашние треники, еще соленые от попкорна губы, — но слова словно сами вылетели изо рта. — Я люблю тебя. Эрен взял пульт и нажал на паузу. Картинка на экране замерла, и сердце Жана, кажется, тоже. — Что? — Ты слышал. — Повтори. Пожалуйста. Внутри Жана схлестнулись эмоции. Раздражение от выжидающего взгляда Эрена — будто тот намеренно издевался над его чувствами, — страх и почему-то стыд. И все же он произнес то, что собирался сказать уже давно. — Я люблю тебя, Эрен Йегер. Эрен высвободился, убрав голову Жана со своих коленей, и лег к нему под бок на диван. Его дыхание защекотало ухо, а тихий голос добрался, кажется, до самой души Жана, до всей его сути. Сделал самым счастливым человеком на земле. — Я люблю тебя, Жан Кирштайн. Спустя недели счет пошел на месяцы. Остров Парадиз пережил зиму и встречал весну. Как-то раз Эрен вернулся в их теперь общую квартиру с пакетом продуктов в руках. Видимо, зашел в магазин по пути из галереи. На ботинках остались следы пролившегося на город дождя, а кончик носа покраснел. Он кинул пакет, быстро разулся, подскочил к встречающему его в прихожей Жану, сунул свои ледяные пальцы ему под футболку и довольно смеялся, пока тот пытался отцепить его от себя. Уже позже, когда замерзший Эрен согревался в его объятиях, Жан почему-то подумал, что рано или поздно тому станет невыносимо в стенах этой квартиры. А еще надо было куда-то пристроить его мотоцикл и «Кадиллак». — Слушай, это прозвучит странно… Ты не думал про переезд? — Я так и знал, — ответил Эрен. — Когда-нибудь ты захочешь избавиться от меня. — Нет, даже не надейся, — Жан поцеловал его оттаявшие губы и потерся щекой о кончик носа. — Может, нам стоит купить дом? — Купить дом? — округлил глаза Эрен. — Ты же знаешь, на счету у меня примерно ноль. Я ничего не откладывал. Я и продукты сегодня, если честно, на твою карточку купил… Жан разжал руки. Схватил завалившийся набок пакет с пола и понес на кухню, проклиная себя за идиотизм: он сам не успел обдумать эту мысль и даже присмотреть варианты, а уже ляпнул какую-то чушь вслух. — Ты прав. Я тороплю события. Проехали, ладно? Эрен — как был в куртке, не успев раздеться, — настиг его возле холодильника, куда Жан уже сосредоточенно складывал банку рикотты и помидоры. — Ты хочешь дом? Реально большой дом? Потому что я ванную твою занимаю? — Это и твоя ванная тоже, — слишком резко ответил Жан и хлопнул дверцей, сам не зная почему начиная закипать и портить им хорошо начавшийся вечер. Лицо Эрена тут же стало застывшим и непроницаемым, а открытый и наивный взгляд сменился на блеклый и холодный. — В чем дело? Жан вздохнул. — Я в курсе, ты не очень любишь Трост. И не привык задерживаться на одном месте… Просто скажи мне, если хочешь вернуться обратно к Армину. Или, не знаю, к Зику. — Ты хочешь, чтобы я уехал? — Конечно, не хочу. Да я бы в жизни тебя никуда не отпускал. Иногда даже в галерею. — Тогда нахуя ты порешь эту фигню? — Я не знаю, — растерялся Жан. — Наверно, не уверен, что тебе здесь нравится. Что это то, чего ты хотел. Эрен нахмурился, а потом сказал: — Мне нравится здесь, потому что здесь ты. И квартира твоя нравится. Она миленькая. В чем проблемы? А если ты, придурок, сам соскучился по Армину, я могу тебя свозить. Жан притянул его к себе, с облегчением ощутив, как за считанные мгновения выросшая между ними стена будто рассыпалась. Эрен улыбался, уткнувшись ему в шею, и Жан уже предчувствовал, что с этого дня ему не будет покоя: его изведут подколками про покупку дома. В чем, конечно, он сам был виноват. Однажды Жан проснулся от сильнейшего стояка: он еще не успел открыть глаза, а его член уже был у Эрена во рту. Оторвав затылок от подушки, он смотрел, как раскачивалась темноволосая макушка, чьи движения быстро приближали его к разрядке. Это было потрясающее утро. И если бы было можно, он провалялся бы пару часов в кровати вместе с Эреном, отсасывая ему или дроча его член, а потом долго обнимаясь, чем они обычно и занимались, когда у обоих был выходной. — Эрен… — только успел выдохнуть Жан и немедленно выплеснулся ему в рот, не сдержав откровенный стон. Утренний оргазм растопил его тело и голову, словно те были из масла. Эрен вытер рот тыльной стороной ладони и кинул на него неприличный взгляд. Жан вновь пожалел, что через пару часов им следовало быть в галерее и времени у них осталось разве что на душ. — Доброе утро, мистер Кирштайн. Эрен хотел пошутить, не подозревая, что из его рта это прозвучало безумно сексуально. Жан подтянул его к себе, чтобы успеть хоть несколько минут подержать в объятиях. Он был теплым, а его кожа — упругой и мягкой одновременно. Вместо того чтобы спешно собираться, хотелось уткнуться в его шею и остаться так лежать навеки. — Ты готов? — поднял голову Эрен. — Готов, — ответил Жан, хотя готов совсем не был. Накануне вечером он старался не потерять перед Эреном лицо и не выдать свой мандраж. На самом деле ему было дико страшно. На выход он надел новую шелковую рубашку: сидела она отлично и выгодно подчеркивала фигуру. Решив, что галстук лишний, Жан оставил его на вешалке и расстегнул одну пуговицу на вороте. Эрен, проходя мимо, хмыкнул и шлепнул его по заднице, прокомментировав: — Завязывай красоваться. Мотоцикл, вихляя между рядов, примчал их к галерее «Аккерман и Смит». Там они поднялись в кабинет к Леви, по лицу которого Жан в очередной раз не смог определить, в духе он или нет. Тот подсунул ему кучу бумажек — договор, в котором были расписаны права на интеллектуальную собственность и доверенность на проведение финансовых операций от имени «Аккерман и Ко», — а сам принялся пить чай. Леви в самом деле рассчитывал, что им удастся продать несколько экспонатов. Экспозиция была готова. Ей отвели небольшое крыло на втором этаже. Жан, покончив со всеми формальностями, прошел в зал и остановился возле преграждающей ему дальнейший путь красной ленты. Официальное открытие выставки было намечено на пять вечера. На подготовку ушло несколько месяцев. Казалось, Леви жил в своей галерее — так ли это было на самом деле, Жан спрашивать не стал. В конце рабочего дня, когда Жан заглядывал к нему, тот сидел за столом и меланхолично расставлял номерки на лежащей перед ним схеме: так будущий зритель должен был совершить свое путешествие от начала вглубь экспозиции. Увидев результат вживую, Жан пораженно замер и не мог поверить, что висящие на широких полотнах фотографии были сделаны на его «зеркалку». Его руками. Глазами. Интуицией. Вкусу Аккермана можно было доверять. Пусть у него были плохие манеры и кислая физиономия, но отличное чутье. В зале стояли сизые сумерки, которые бывают ранним утром, когда солнце подсветило снаружи шторы, но еще не успело проникнуть в комнату. Жан смотрел на фото под рампами будто на слетевшихся к источнику света мотыльков и ощущал себя так, словно снова оказался в особняке Арлертов. Экспозиция выглядела интимно. Она начиналась с берега, где волны в кадре замерли в движении, но, казалось, вот-вот вновь хлынут на берег. С лунок от босых ног на песке, которые заполнила морская вода. А дальше зритель приоткрывал дверь в чужую спальню, где остались смятые простыни и скомканное одеяло как свидетельства того, что на этой постели провели ночь любовники. Лица Эрена не было видно ни на одном из фото. Но зримо и незримо он присутствовал на всех. Жан помнил, как смотрел на дисплей и жал на кнопку, как щелкал затвор. Эрен, растянувшийся на кровати, улыбался ему нагло и неприлично, а порой мешал поймать нужный кадр, хватая рукой за причиндалы в самый ответственный момент. На фото запечатлелся рельеф его сильной спины и плеч. Аккуратные кисти с угловатыми костяшками пальцев. Жилистые узкие лодыжки. Линия шеи и выступающий кадык, к которому так и хотелось прильнуть губами. Нежная мочка уха, проглядывающая сквозь паутину темных волос. Отпечаток, оставленный его телом на простыне после того, как Жан, навалившись сверху, долбился ему между ног. Даже будучи черно-белыми снимками, повешенными на стены, эти образы заставляли пульс Жана учащенно биться, а грудь сжиматься, как под давлением сотни атмосфер. Он отстегнул красную ленту от столбика и шагнул вглубь зала. Подошел к большому полотну, занимавшему центральное место экспозиции, и встал напротив. Коляска Леви, бесшумно проскользив по паркету, остановилась рядом с ним. — Поздравляю, мистер Кирштайн. Это неплохое начало. — Не верю, что вы действительно выставили мои фотографии. Леви неопределенно пожал плечами. — Они местами дилетантские, местами посредственные. Хоть и искренние. Как будто кто-то впервые взял фотоаппарат в руки. Милые, как каракули малолетнего ребенка. — Тогда почему они висят здесь? В галерее с вашим именем. — Они мне понравились. Жан посмотрел на тонкую фигуру Леви, сидевшую в большом кресле в приглушенном сумраке зала и косом свете рампы, направленной на полотно. Тот доставал ему до пояса, казался хрупким и угловатым в своем черном строгом костюме, весь похожий на небрежный росчерк карандаша в альбоме. — Они напоминают мне лучшие годы моей жизни. Которые я провел рядом с любимым человеком. А что насчет вас, мистер Кирштайн? Это довольно смелый жест, надо признать. Не думали, что скажут ваши коллеги и друзья насчет такого каминг-аута? — Если честно, действительно не думал. В улыбке и взгляде Леви, обычно холодных, как лезвие ножа, скользнуло нечто среднее между мягким одобрением и снисходительностью. — Просто было жаль… — начал Жан. И Леви безошибочно продолжил мысль за него: — Прятать такие фото. Понимаю. — Верно. Коляска Леви так же бесшумно продолжила свой путь вглубь галереи, а Жан остался в одиночестве, теребя в руках буклет, на котором были написаны его имя и фамилия и название выставки: «Побережье бурных волн». Видеть на остановках или странице журнала рекламу со своим именем было непривычно. Эрен попросил его довериться команде Леви в вопросах пиара, и Жан, разумеется,  согласился, но, натыкаясь на очередной плакат с фамилией «Кирштайн», ощущал себя так, словно попал в параллельную реальность. За несколько дней до открытия он отправил личное приглашение Армину, Микасе, Конни и Саше, которые должны были приехать на дружеский фуршет раньше официального открытия. Армин и Микаса появились в галерее в сопровождении Эрена. К тому моменту Жан уже извел себя ожиданием. Он наблюдал за их лицами, пока они шли от старта экспозиции к нему в центр зала, и не мог заставить себя сдвинуться с места. Так и стоял с бокалом шампанского, из которого не сделал ни глотка. Армин молчал. Его брови то собирались к переносице, то поднимались ко лбу. Наконец, остановившись рядом с Жаном, он сказал: — Я еще видел не все… Но это потрясающе, Жан, правда. В его выражении лица и взгляде распахнутых голубых глаз угадывалось смущение наполовину с искренней радостью. Микаса, чье красивое и холодное лице с фарфоровой кожей казалось застывшим, кротко улыбнулась. Жан с чувством благодарности ощутил тяжесть ладони на своем плече. — Вот видишь, все отлично, — шепнул Эрен, наклонившись к его уху. Они вчетвером не сговариваясь обернулись на выдающееся полотно на стене. Микаса сняла зубами сыр со шпажки, которую принесла со шведского стола и вертела в руках. Медленно жуя, наклонила голову набок. Какое-то время она изучала взглядом фото, а потом молча отошла в сторону, к другим экспонатам. Когда она отдалилась на пару метров, Армин наконец спросил: — Это ведь твоя задница, Эрен? — Точно, — довольно подтвердил тот. Кажется, он единственный не испытывал неловкость в тот момент. Полотно перед ними было черно-белым. На фото были голые мужские ягодицы, снятые крупным планом, — спортивные, крепкие, с ямками по бокам, с двумя очерченными полукругами над стройными бедрами и глубокой, утопленной в тени щели посередине. На внутренней стороне бедра, приглядевшись, можно было заметить влажный след. Они еще помолчали, глядя на фото. Возможно, Армин думал, что больше никогда не пустит их к себе на порог. Потом он обернулся и, сдерживая улыбку, произнес: — Поздравляю вас обоих… с дебютом в мире искусства. — Спасибо, Армин, — ответил Жан. Саша, пришедшая под ручку с Конни, наверняка с сожалением приняла тот факт, что подружкой невесты на свадьбе Жана и Микасы ей не бывать. И все же она улыбнулась, тепло и искренне, и помахала ему через весь зал. Конни сначала смотрел на фотографии огромными глазами и вертел головой, как филин. Потом почесал затылок, а когда Жан, сгорая от волнения, подошел к нему и встал рядом, тоже улыбнулся, оголяя свой скошенный резец во рту. После пяти вечера галерея стала наполняться людьми — чередой незнакомых лиц. Они бродили, словно тени, то перешептываясь и оглядываясь, то вдруг замирая перед светом рамп. Жан, покинув эпицентр событий, сел на диванчик возле окна и наблюдал за ними издалека. В тот момент ему казалось, что он смотрел на белый шум на включенном экране телевизора. Среди перемешавшихся по залу теней возник знакомый и любимый силуэт: Эрен искал его среди гостей. Наконец он подошел к Жану, одиноко сидящему в глубине зала и тупо уставившемуся перед собой невидящим взглядом. Опустился рядом и вложил в трясущуюся руку свою теплую ладонь. — Ты весь бледный. — Серьезно? Черт. — Как будто сейчас помрешь. Жан потер лицо, мучительно вздохнул и спросил: — Леви обидится, если мы уйдем раньше закрытия? Эрен покачал головой и, поднявшись с места, повел его за собой. Они спустились вниз, оставив позади роскошные коридоры галереи. Сели на мотоцикл, и Жан ощутил, как по всему телу отдалась вибрация, когда Эрен завел мотор. Они ехали долго: сначала миновали блестящие витрины бутиков и городские улочки, протискиваясь в междурядье запруженных автомобилями дорог, затем их вело вперед шоссе и вереница фонарных столбов. Наконец по краям остались только тени деревьев, а в полосе света от фар — пунктирная линия разметки. Когда мотоцикл остановился, Жан стянул с головы шлем и услышал шум прибоя. Они вернулись туда, где все началось. Прогулялись по променаду. Потом спустились к пристани и прошлись по пирсу под усталый скрип старых досок. Остановились у кромки берега, недалеко от того места, где Жан впервые сделал фотографию Эрена. Теперь она в числе прочих висела в галерее Аккермана. Леви поставил на нее приличный ценник, но по пути сюда Жан, держа Эрена в объятиях, уже решил, что хочет оставить ее только себе. — Не верю, что это происходит на самом деле, — произнес Жан. — Ущипни меня. — Могу тебе даже врезать, — ответил Эрен. Жан улыбнулся. Нашел его руку, спрятанную в рукаве куртки, и сжал. — Это самый странный и самый счастливый день в моей жизни. Спасибо. Эрен переплел с ним пальцы и сказал: — У меня в рюкзаке бутылка Moët. — Идеально. — Хочешь, поедем домой? — Дай еще минуту. Хочу запомнить. Ветер, принесший соленый запах со стороны моря, был свеж. Пробирался колким холодом за ворот накинутой поверх рубашки куртки и заставлял зябко ежиться. Руки Эрена опоясали талию. Подбородок лег на плечо. Жану стало гораздо теплее. — Что это? — спросил Эрен, нащупав в его левом кармане небольшую коробочку. — Это подарок. Для тебя. — Можно посмотреть? Жан собирался вручить подарок дома, поэтому неуверенно кивнул. Он выбирал его несколько дней и еще несколько дней убил на сомнения, чуть не сдав обратно в магазин. А сейчас, когда Эрен вынул черную бархатную коробочку и достал из нее серебряное кольцо, ему и вовсе захотелось провалиться сквозь покрывавший береговую линию песок. Волны схлестнулись, набегая одна поверх другой, и зашипели. Жану показалось, что он не сделал и вздоха за последнюю минуту, глядя в полный неизвестности вечерний сумрак. Краем глаза он наблюдал за Эреном и ждал, что тот ответит. Эрен не сказал ни слова и протянул руку, чтобы Жан сам надел ему на палец кольцо.