Начало тепленьких отношений
На следующее утро Уинстон вновь вышел на смену — в чистой, хоть и слегка тесноватой форме, которую ему выдали взамен испорченной. Брюки обтягивали его стройные ноги, подчёркивая худобу, которой он и так стеснялся. Но жаловаться не стал — с таким положением вещей он давно свыкся. Он молча прошёл по вагону, проверяя билеты у новых пассажиров, скользя по ним взглядом, словно был лишь тенью в этой системе. Закончив рутинную проверку, он вернулся к своему рабочему месту, не забыв прихватить из-за пазухи немного кошачьего корма — для своего маленького друга.
Рыжий кот с белой грудкой и умными глазами поджидал его в комнате, как делал это почти каждый день. Этот зверёк стал для Уинстона неожиданным утешением. Присутствие тёплого, живого существа помогало хоть немного унять тревогу, особенно теперь — после того злополучного инцидента, который всё ещё отзывался в нём болезненной дрожью. Его бросало в холодный пот при воспоминаниях. Он пытался не думать. Не анализировать. Не чувствовать.
Уинстон, если быть откровенным, никогда не принимал близко к сердцу вопросы плотской любви между мужчинами — скорее, испытывал неловкость, иногда даже отвращение. То, как на него смотрел майор, и что пытался сделать — не вызывало ничего, кроме внутреннего напряжения и страха. Но Саргас был начальником. А подчинённому — особенно такому, как он — противоречить было опасно.
Что до самого майора, тот заметно изменился. Былая хищность словно растаяла, уступив место чему-то иному — тоске, смутному ожиданию, почти болезненной привязанности. Он ловил себя на том, что скучает по Смиту. По его голосу — тихому, спокойному, обволакивающему, как ткань. По шагам, по взгляду, даже по присутствию. Мысли о доминировании больше не были столь важны. Теперь он просто хотел быть рядом.
На следующую ночь, возвращая Смиту уже высушенную форму, Саргас заметил на ткани несколько оранжевых волосков. Кошачья шерсть. Вопрос возник сам собой, но вместе с ним — и возможность. Он не стал спрашивать сразу. Просто стал наблюдать.
На одной из остановок он застал Уинстона у мужчины который постоянно что то да и продавал, а продал Уинстону он довольно дороговатый кошачий корм. Не сказал ни слова, лишь подошёл и, казалось бы невзначай, предложил ему поужинать. Без лишних слов. Наедине. Смит замер на миг, но, понимая, что у него нет особого выбора, кивнул. Внутри всё сжималось, но он скрыл это за маской вежливого равнодушия.
К вечеру Саргас был при полном параде. Он и раньше умел производить впечатление, но сегодня выглядел особенно собранно — и в то же время напряжённо, как человек, идущий на риск. Уинстон был всё так же скромен, даже без фуражки — и именно в этой простоте было что-то удивительно притягательное.
В столовой он заказал запечённую курицу на двоих, немного водки и сушёную рыбу. Ужин оказался удивительно мирным. Почти уютным. Саргас не сводил глаз с лица Уинстона, словно пытался запомнить каждую его черту. Тот ел сдержанно, осторожно, но постепенно напряжение отступало — смягчённое теплом, алкоголем и неожиданной тишиной.
Ночь застала их на полпути к каморке Смита. Саргас поддерживал его, пока тот, запнувшись, едва не упал на кота — рыжего Джека, который возмущённо мяукнул и ушёл в темноту под койку. Майор усадил подчинённого на кровать, уже собирался выйти, но вдруг тонкая рука схватила его за запястье.
Слабый, почти детский звук жалобы сорвался с губ Уинстона — ему снился кошмар.
Саргас задержался. Закрыл дверь и тихо сел на краешек кровати, наблюдая за тем, как тот дышит во сне. Лицо у Смита было спокойным, но щёки всё ещё хранили следы тревоги. Майор не удержался — лёг рядом, осторожно, будто боясь разрушить хрупкую тишину. Его рука легла на грудь Уинстона, и он почувствовал, как бьётся его сердце — быстро, взволнованно.
Он прижался лицом к шее подчинённого. Запах был тёплым, живым, как воспоминание о доме, которого никогда не было. В этом было что-то невыносимо личное.
Не успев себя удержать, он оставил лёгкий поцелуй на коже. Потом ещё один. Потом — тишина. Он прикусил губу, внутренне отдёргивая себя. Но было поздно — он уже дал себе слабину.
Уинстон не спал. Он чувствовал всё. И хоть разум протестовал, страх сжимал горло, а вина за покойную жену оживала в памяти — в его груди тлело что-то странное. Не признание, нет. Но что-то между смущением и нежностью. Между отвращением и жалостью. И этот миг, в котором они дышали почти в унисон, оказался мучительно долгим и страшно человечным.
