Девяти кошачьих жизней Лисвены

Ночь была черна, как бездонная пропасть, лишь огромная, жёлто-оранжевая луна, похожая на зрачок исполинского кота, пронзительно сияла на небе. В деревне Чёрный Котёл верили, что в такие ночи, под покровом Кошачьей Луны,  духи становятся особенно активны, а новорожденные обретают дары… или проклятия. Старая знахарка Марена, склонившись над своим окошком, с тревогой наблюдала за ночным светилом.  Её морщинистое лицо, освещённое тусклым светом луны,  выражало  глубокое беспокойство.  — Кошачья Луна… — прошептала она, кутаясь в шерстяной платок. — Сегодня родится колдунья… На заиндевевшей ветке сидела чёрная кошка с единственной белой лапкой. Не шелохнувшись, она пристально смотрела в сторону избы, где раздавались стоны роженицы.  Её взгляд был  необычайно проницательным, словно она знала, что произойдёт. Вдруг, пронзительный крик младенца разорвал ночную тишину. — Девочка… — выдохнула акушерка, бледнея. — У неё… разные глаза… Один глаз девочки, словно изумрудная роса на утренней траве, был ярко-зелёным. Другой же, словно отблеск луны,  горел янтарным, тёплым жёлтым светом. Измученная мать, Бронислава, слабо потянулась к своей дочери, но в этот миг  в печной трубе завыл ветер, а на подоконник грациозно прыгнула чёрная кошка. — Господи помилуй! — вскрикнула акушерка, отступая назад. Кошка, игнорируя испуг женщины, приблизилась к люльке.  Она коснулась лба младенца своей белой лапкой и… заговорила,  голосом, удивительно похожим на человеческий: — Будешь видеть то, что скрыто от других, — прошептала она. — Но за это тебя проклянут. Затем, растворившись в тенях, кошка оставила после себя лишь аромат полыни и запах палёной шерсти.  Занавес опустился. На утро вся деревня знала: у Брониславы родилась девочка, наделённая необычными способностями.  Слухи об этом разносились быстрее ветра,  наполняясь всё новыми, всё более жуткими подробностями. — Глаза как у нечисти! — шептались женщины. — Кошка с ней говорила! — кричали мужчины. — Надо сжечь избу, пока не поздно! — разносился по деревне ужас. Но Бронислава, мать девочки, оказалась женщиной волевой и решительной.  Выйдя на крыльцо с серпом в руках, она бросила всего четыре слова: — Кто первый подойдёт — умрёт. Невероятное, но ей поверили.  Угроза в её глазах была слишком реальной. Чёрная кошка с белой лапкой наблюдала за всем происходящим.  Она видела всё: В первую же ночь над колыбелью склонились тени, словно благословляя младенца. На третий день после рождения малышки в деревне начали дохнуть куры — все до единой, с неестественно чёрными языками. На седьмую луну к избе приблизились три вороны, прокричав что-то на непонятном, забытом языке. Кошка знала: это лишь начало. Лисвена, так назвали девочку, росла тихой и необычной. Она общалась с невидимыми друзьями, смеялась во время грозы и никогда не плакала, даже падая.  Её жизнь, казалось, была переплетена с чем-то таинственным и могущественным.  И Кошачья Луна, свидетельница её рождения, неотрывно следила за судьбой этой необычной девочки.   Лисвена была худенькой, словно тростинка, с бледной кожей, на которой контрастно выделялись её глаза – один зелёный, как ольховая ветка, другой жёлтый, как лунный свет. Тёмные, почти чёрные волосы постоянно были растрёпаны, будто их постоянно трепал ветер.  Одежда её была простой – грубое платье из мешковины, подпоясанное верёвкой, и босые ноги, привыкшие к холодной земле. На шее висела нитка с кошачьим когтем – подарок таинственной кошки. От неё всегда исходил странный запах: полыни (мать заставляла пить отвар «от сглаза»), влажной земли и… жжёного сахара, хотя сладкого в их доме почти не было.  Этот запах предварял её появление, заставляя деревенских жителей шарахаться в сторону. Лисвена сидела на берегу реки, плетя венок из осоки. Её пальцы двигались ловко, будто сами знали, что делать.  Она напевала без слов мелодию, подаренную, как ей казалось, ветром или тенями в их избе. — Расти, — прошептала она, касаясь травы. И там, где мгновение назад была лишь зелень, распустились крошечные голубые цветы. Лисвена улыбнулась и добавила их в венок. Она знала, что её боятся, что за спиной шепчут «ведьмачонка». Но Лисвена никому не желала зла, разве что иногда направляла воробьёв на поля сварливого старосты. Вдруг раздался голос: — Эй, ты! Опять у реки? По тропинке шёл Ярек, мальчик лет восьми, весь в веснушках, с палкой и козами. Он был единственным, кто не боялся Лисвену, разговаривал с ней и иногда приносил ей хлеб: «Чтобы не сглазила моих коз, ладно?» — Я не колдую, — сказала Лисвена, но её венок внезапно вспыхнул голубым и рассыпался в пыль. Ярек рассмеялся: — Врёшь! И швырнул в неё горсть земли. Лисвена не увернулась. — Зачем? — тихо спросила она. Ярек пожал плечами: — Проверил. Ведьмы, говорят, не пачкаются. Лисвена провела пальцем по грязи и посмотрела на него своими жёлто-зелёными глазами: — А я не ведьма. Я просто… Лисвена. В кустах зашевелилась тень – чёрная, с белой лапкой. Ярек почесал затылок, достал лепёшку и бросил её к ногам Лисвены: — На, поешь. А то совсем зелёная. И ушёл, насвистывая. Лисвена подняла лепёшку – она пахла дымом и теплом.  Из кустов на неё смотрели кошачьи глаза.