Девяти кошачьих жизней Лисвены

Лисвена обошла деревню стороной – теснота между покосившимися избами и суровыми взглядами давила на неё. Она выбрала узенькую тропинку, извивающуюся среди берёз, словно сама тропа знала её путь. Воздух благоухал мёдом и хвоей. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на земле золотые пятна, и Лисвена, ступая на них босыми ногами, играла в невидимые классики. Жизнь окружала её со всех сторон: Белки швыряли шишки, заметив девочку. Дрозд на ветке пропел короткую, звонкую трель, словно приветствуя: «Иду за тобой». А под ногами расстилался папоротник – не обычный, тёмно-зелёный, а огненно-рыжий, словно впитавший в себя закатное зарево. Этот лес был не похож на другие. Иногда деревья шевелили ветвями без ветра. Иногда тени сгущались до непроглядной черноты. Однажды Лисвена видела, как старый дуб раздвинул корни, чтобы пропустить крошечного лесного духа – мохнатого, как ёжик, но с глазами совы. Выйдя из леса, Лисвена увидела свой дом – маленькую избу с покосившейся трубой, но уютную и родную. На верёвке у крыльца развевалось бельё – чистое, белое, словно призрачные флаги на ветру. Среди простыней двигалась тень – высокая, чуть сутулая. — Мама, — прошептала Лисвена. Бронислава обернулась. Лицо её было уставшим, но глаза светились теплом. — Опять босиком, — сказала она, не с укором, а с мягкой неизбежностью лунного восхода. Лисвена показала ей венок, рассыпавшийся в руках. — Он был прекрасен, — вздохнула мать. – Но ты сплетёшь новый. И погладила дочь по волосам, оставив на тёмных прядях аромат мыла и полыни. В избе пахло хлебом и тмином. На столе дымилась миска душистой похлёбки, а в углу мурлыкал кот – не чёрный, а серый, в пятнах, как осенний лист. — Этот пришёл сегодня, — сказала Бронислава, помешивая еду. – Просился. Я не отказала. Лисвена пригляделась. У кота не хватало кончика уха, а взгляд был слишком умным, слишком проницательным. — Он не простой, — прошептала она. Мать едва заметно улыбнулась: — А у нас разве бывают простые гости? Лисвена присела на корточки, медленно протянула руку к серому коту. Шерсть его была удивительно тёплой, словно пропитанной последними лучами заката. Кот прищурил глаза – зелёные, с янтарными искорками, – слишком человеческие, слишком понимающие. — Ты откуда? — прошептала девочка, и кот, в ответ, ткнулся мокрым носом в её ладонь. В углу скрипнула половица. Лисвена подняла взгляд – мать стояла у печи, сжимая деревянную ложку так сильно, что костяшки побелели. В её глазах мелькнуло что-то тревожное, почти безысходное. Бронислава знала. Знала, что Старая Марена шептала о Кошачьей Луне, о детях, рождённых под её светом, о даре видеть невидимое, о том, что её дочь никогда не будет просто девочкой. — Мама? — позвала Лисвена, но мать резко отвернулась, словно пряча лицо в клубах пара от похлёбки. — Ешь, пока горячее, — сказала она слишком быстро, голос дрогнул, словно ветка под тяжестью снега. Кот забрался Лисвене на колени, свернулся клубком и замурлыкал так громко, что дрожали чашки на полке. — Он мне нравится, — улыбнулась девочка, глаза её светились – один зелёный, как лесная чаща, другой – жёлтый, как тот самый лунный свет, что озарил её рождение. Бронислава вздохнула. Она не хотела верить в проклятия, не хотела думать о кострах, о криках «ведьма», о том, как люди отворачиваются от них. — Он останется, — вдруг сказала она твёрдо, словно приняв важное решение. – Но если начнёт приносить мышей на порог – выгоним. Лисвена рассмеялась, а кот приоткрыл один глаз, словно говоря: «Попробуй только». Но мать уже не улыбалась. Она смотрела в окно, где на крыше сидела чёрная тень с белой лапкой, и думала о неизбежности судьбы. На столе, рядом с миской, лежал засохший лист папоротника – рыжий, как пламя, слишком яркий для осени. Перед сном Лисвена снова выглянула в окно. Чёрная кошка с белой лапкой всё ещё сидела на крыше, глядя на луну, а луна – на неё. Девочка знала: завтра что-то произойдёт. Утро началось с того, что серый кот уселся Лисвене на грудь, проверяя, дышит ли она. Открыв один за другим – жёлтый и зелёный – глаза, девочка уставилась на мохнатую морду, разглядывающую её с невозмутимым кошачьим любопытством. — Ты что, будильник? – прошептала она. Кот ткнулся холодным носом в её щёку и заурчал. Сегодня Лисвена надела своё лучшее платье – неяркое, по меркам деревни, где ценились кричащие цвета и грубые ткани. Для неё же оно было особенным: зеленовато-серое, как увядший мох, выцветшее на солнце; подпоясанное красной тесьмой – подарком матери, «чтобы нечисть не цеплялась»; с глубокими, потрёпанными карманами, вечно набитыми сухими цветами, камушками и чем-то шелестящим – она и сама не всегда помнила, что именно там хранилось. Перед выходом она покрутилась перед осколком зеркала – платье делало её похожей на лесную фею из бабушкиных сказок, а не на «ведьмачонку». На кухне пахло дымком и свежим хлебом. Мать уже топила печь, а серый кот сидел на столе, вылизывая лапу с видом полного безразличия – будто и не он будил девочку на рассвете. — Ты куда? – спросила Бронислава, не оборачиваясь. Она чувствовала лёгкие шаги дочери – лёгкие, как падающие листья. — К речке. Потом к Марене. Ложка в руке матери замерла. — Зачем? — Хочу спросить про сны. Бронислава поставила горшок на стол с глухим стуком. — Она тебе ничего хорошего не скажет. — А я не за хорошим. Мать вздохнула, но не стала спорить. Налила молока в плошку и подвинула её коту. Тот фыркнул, но начал лакать, громко чмокая. — В обед будь дома, – сказала Бронислава. – А то пироги остынут. Лисвена кивнула, понимая, что это не просто напоминание, а скрытое «я волнуюсь». Утро было тихим и влажным, словно лес только что проснулся от росы. Вороны на ветвях переговаривались хриплыми голосами, будто сплетничали. У ручья Лисвена нашла голубой цветок, растущий прямо из камня – такие находки нельзя оставлять без внимания. Тропинка к Марене извивалась, как змея, огибая три кривые берёзы – те самые, что в деревне называли «Бабьими Плакучими». И тут… Лисвена услышала шёпот. Не ветра, не листьев – чей-то голос, зовущий её по имени. Она обернулась. На камне у тропы сидела чёрная кошка с белой лапкой. А позади неё, в тени деревьев, шевелилось что-то большое…