О пешках и ферзях

Старший рядовой Усами никогда не боялся смерти. В конце концов, смерть пугает только когда думаешь о ней. О том, как конкретно ты умрешь, будешь ты стар или еще молод в этот момент, будет ли это больно, кто будет рядом с тобой в твои последние минуты. Усами никогда не думал о смерти и потому не боялся ее. Он предпочитал убивать, нежели умирать самому. Сейчас, лежа на руках первого лейтенанта Цуруми, истекая кровью, делая последние вздохи, Усами улыбается — да, он никогда не думал о смерти, но даже если бы и думал, то, вероятно, не смог бы представить себе другого способа умереть, кроме как в объятьях первого лейтенанта Цуруми. Мимо них проносятся лошади, за спиной Цуруми стоит целый отряд ошеломленных солдат, которые смотрят на них как на актеров на сцене; но Усами не волнует мир вокруг него. Его глаза широко открыты и устремлены на старшего лейтенанта, весь его мир — Цуруми — прижимает его к груди, и в этот момент ничто другое не может иметь значения. Усами лезет во внутренний карман дрожащей рукой, протягивает ему копии кожи, говорит о Кадокуре, его голос дрожит, его легкие будто наполнены свинцом, в прямом и переносном смысле. Когда он замолкает, смотрит на Цуруми вновь, тот берет Усами за руку. — Ты хочешь сказать что-то, Токишиге-кун, — говорит Цуруми, его темные внимательные глаза скользят по лицу старшего рядового Усами, который наблюдает за ним. — Ты хочешь сказать что-то более важное. Усами выдыхает, его губы подрагивают в улыбке. Старший лейтенант всегда был невероятно проницательным, словно мог видеть эмоции окружающих насквозь — за это его любили и ненавидели. Усами теснее прижимается к сердцу своего лейтенанта, к его теплу, вспоминая, как обнимал его в детстве, когда тот посещал додзе, как он утыкался лицом в плечо Цуруми, словно находил покой только там, в объятиях этого человека. Цуруми всегда удивлялся, как кто-то может быть столь безжалостным к остальным, но таким нежным с кем-то одним; ему всегда казалось, что после долгих лет войны и тысяч загубленных жизней все нежные чувства должны были давно иссякнуть, иссякнуть так же быстро как вода в пустыне, забыться как деяния давно минувших дней. Но Усами искал тепла в объятиях Цуруми, был готов броситься под пули ради него, как сделал однажды, заработав себе шрам от пулевого ранения в плечо. Когда Усами выздоровел, он нашел тех, кто напал на первого лейтенанта и убедился, что их смерть, жестокая и мучительная, послужит предупреждением другим о том, что случается с теми, кто осмеливается напасть на Цуруми. Таков был Усами — сочетающий в себе звериную жестокость с почти детской нежностью, он был мощным оружием в руках Цуруми, и в благодарность за это, Цуруми остался с ним в его последние минуты. Усами становится теплее, но его тело все еще дрожит — он не знает почему. От холода? От потери крови? От осознания как близко он сейчас к Цуруми? Он начинает говорить, его голос хрипит: — Да... Я хотел спросить... Старший лейтенант... Пожалуйста, скажите мне, вы... Вы считаете меня пешкой? Нет, нет... Вы считаете меня своей самой дешевой пешкой? Странный вопрос от человека, который не раз говорил, что готов быть пешкой первого лейтенанта Цуруми. Усами не возражал, чтобы его использовали как шлюху — потому что если бы это значило быть шлюхой номер один и быть рядом с первым лейтенантом, он был бы более чем счастлив. Он всегда знал, что Цуруми ценит его как своего самого преданного и способного подчиненного, — Цуруми говорил это ему много раз, а значит это правда; но недавний разговор с Огатой что-то задел в его душе. — Самой дешевой пешкой? О чем ты говоришь, Токишиге-кун? — Ну... Вы знаете, я никогда не был против того, чтобы вы использовали меня. Но недавно, кое-кто напомнил мне тот день 14 лет назад, когда вы сказали Томохару-куну в додзе, что однажды он превзойдет меня… — Ты все еще держишь на меня обиду? Усами крепче сжимает руку Цуруми, его широко открытые глаза светятся безумным светом, его зрачки сузились, как если бы он смотрел на солнце; жизнь научила Цуруми не бояться ничего, но этот безумный блеск в глазах старшего рядового Усами иногда вызывал у него инстинктивное желание отвести взгляд. — Первый лейтенант Цуруми, я знаю ответ на вопрос! Но я хочу услышать его от вас! Выражение лица Цуруми не меняется, когда он кладет руку Усами на его окровавленную грудь, освобождая свою из его хватки, чтобы коснуться рукой его лица; Усами тут же начинает тереться щекой о мягкую кожу его ладони как любящий котенок. — Ты ферзь, Токишиге-кун, — говорит Цуруми, и его слова заставляют глаза Усами сверкать, и, кажется, Цуруми никогда не видел, чтобы они так сияли. — Самая сильная фигура. Без ферзя король на шахматной доске беззащитен — бесполезен, даже. — А король... король — это вы, первый лейтенант Цуруми? — Я, Токишиге-кун. Усами улыбается, его улыбка теплая как летний день. Он фанатично любил первого лейтенанта Цуруми, любил его всего, каждое его слово, каждый дюйм его кожи, каждый взгляд и каждое движение — а еще он любил его сладкую ложь. Он пил ее как из рога изобилия. Лейтенант был сам себе королем, ферзем, слоном и ладьей; Усами знал это лучше, чем кто-либо другой, но было что-то особенное в том, как Цуруми пытался скрасить его последние минуты своей сладкой ложью и даже назвал его ферзем. Усами хотел бы улыбнуться и сказать: «Нет, спасибо, первый лейтенант Цуруми, для меня достаточно быть вашей лучшей пешкой.» Но он молчит, наслаждаясь этой ложью, вниманием и похвалой Цуруми. — Я так рад. Я так счастлив, что сейчас кончу, Цуруми-доно. Усами улыбается. Его улыбка спокойная, необычайно умиротворенная, как будто рядом с Цуруми его боль на мгновение утихает, как будто в его легких и печени нет пулевых отверстий, как будто он не истекает кровью как свинья; но в следующий момент, его лицо в мгновение ока искажается гримасой, приступ кашля сотрясает его тело. Поврежденное легкое дает о себе знать. Его глаза закатываются как во время оргазма, алые ручейки крови текут у него изо рта по губам, щекам, подбородку, когда он кашляет, забрызгивая кровью всю свою одежду и одежду Цуруми. Первому лейтенанту кажется, что Усами еще никогда не выглядел так прекрасно: едва живой, кашляющий кровью, но такой счастливый просто потому что Цуруми держит его в своих объятиях. Он выглядит как настоящий солдат, идеальный солдат в понимании Цуруми: умирающий, потому что быть солдатом всегда связано со смертью; верный своему командиру до конца, потому что солдат не может существовать без вышестоящего. — Токишиге-кун, — Цуруми снова берет его за руку. — Позволь мне выполнить твою последнюю просьбу. Скажи, что я могу для тебя сделать? Усами поднимает брови, как если бы вопрос Цуруми удивил его, но он знает, ответ у него был уже давно. — Первый лейтенант Цуруми... — выдавливает Усами, его окровавленная холодная рука крепко сжимает руку первого лейтенанта. — Пожалуйста, прикоснитесь ко мне, я... Ах! Я так долго ждал этого момента... Усами закрывает глаза, непристойные мысли о Цуруми заполняют его разум, вытесняя мысли о боли и смерти. Усами обладал невероятной выносливостью: иногда один из его сеансов мастурбации мог длиться так долго, что он даже переставал чувствовать собственную руку — и он представлял, что рука, скользящая по его члену, принадлежит не ему, а первому лейтенанту. Голос Усами, стонущего имя Цуруми, был слышен в радиусе нескольких метров, когда он удовлетворял себя под струей воды на горячих источниках или в своей комнате. Ему нравилось представлять, как Цуруми будет смотреть на него, пока трахает до потери пульса, как его ногти впиваются в бедра Усами в безумном желании; нравилось представлять, как сильные пальцы Цуруми сжимают его горло, одно неловкое движение и трахея Усами сломается пополам как соломинка; но он доверял Цуруми слишком сильно, чтобы заботиться об этом. Усами нравилось представлять как он давится его членом, полностью погруженным в его узкое горло; жесткие лобковые волосы вызывают желание чихнуть; на глаза наворачиваются слезы, но его это не волновало, потому что он предпочел бы член первого лейтенанта любой другой вещи в жизни. — Желание моего умирающего солдата — приказ для меня. Взгляд полуприкрытых глаз Усами не отрывается от лица Цуруми, скользит по его сосредоточенным глазам и полуоткрытым губами, пока тот осторожно расстегивает ширинку Усами и берет его член в свою ладонь. Мысль о том, что первый лейтенант Цуруми так близко, вызывает у него боль внизу живота; мысль о том, что первый лейтенант Цуруми прикасается к нему так интимно и нежно, как будто они любовники, заставляет слюну скапливаться у него под языком; тот факт, что все это происходит по-настоящему, здесь и сейчас, что это не его фантазия на горячих источниках или его сон, после которого он проснулся со стояком, – сам факт того, что Цуруми сейчас прижимает большой палец к чувствительной фиолетовой головке, нежность и любовь, с которыми он проводит рукой по его члену, то, как он поддерживает его почти безжизненное тело другой рукой – все это накапливается внутри Усами в виде волны возбуждения, которая на несколько мгновений даже заглушает боль от его ран. Его глаза закатываются, голова запрокидывается; легким движением руки Цуруми притягивает его ближе к себе, так, чтобы шея не болела (хотя, вряд ли сейчас боль в шее беспокоит его больше всего), висок Усами прижимается к его плечу; скользкая от крови рука Усами находит руку Цуруми, помогая ему стимулировать свой член. — А-а! Первый лейтенант... Цуруми-доно! — шепчет Усами, его голос срывается на приглушенный крик боли и возбуждения, когда он произносит имя своего командира. Дышать становится все больнее и больнее, но все более необходимо, поскольку Усами чувствует, как оргазм накатывает на него волнами. Его взгляд падает на ошеломленных солдат позади Цуруми, солдат, которые уже давно должны были привыкнуть к эксцентричности своего командира и его самого верного подчиненного, но все еще стояли с разинутыми ртами. Усами никогда не задерживался на чем-то, что было для него неважным, поэтому его взгляд почти сразу же переместился с солдат на лицо Цуруми. Ему трудно говорить, все, чем он может выразить свои чувства, — это расширенные зрачки и рука, сжимающая форму его первого лейтенанта. — Я хотел бы, чтобы ты умер, не испытывая никакой боли, Токишиге-кун, — говорит Цуруми, встретившись с Усами взглядом, его губы находят холодный лоб подчиненного, покрытый потом, который от боли и возбуждения выделяется как утренняя роса, и задерживается на нем на несколько секунд: глядя на них можно подумать, что это отец оплакивает своего сына в последние минуты его жизни, если бы не рука Цуруми, ласкающая член Усами. — Если я могу хоть немного облегчить твои страдания... Усами невольно прерывает его, когда тот сглатывает, простонав его имя в последний раз. По организму пробегает спазм, нижняя часть тела дергается навстречу теплой руке Цуруми, и Усами обильно кончает, испустив из груди хриплый крик. Слезы собираются в уголках его глаз, его тело дрожит от холода и жара одновременно. Когда возбуждение спадает, Усами накрывает волна боли, его раны дают о себе знать. Но у него больше нет сил сопротивляться. — Увидимся в глубинах ада, Токишиге-кун, — говорит Цуруми, наклонившись чуть ближе, — подожди меня там, обещаешь? Легкая улыбка играет на усталом, но таком счастливом, словно озаренном солнцем лице Усами. — Как только вы присоединитесь ко мне, Токуширо-сан, ад сразу превратится в рай... Хотя, я бы предпочел, чтобы вы умерли вместе со мной, чтобы знать наверняка, что вы никогда никого не будете ценить так сильно, как меня. — Его рука приближается к лицу первого лейтенанта, находясь в опасной близости от его губ, его зубов, острых как пилы — они оба знают, что должно произойти. Последний раз пальцы Усами пробегают по губам Цуруми, окрашивая их в красный цвет крови, прежде чем первый лейтенант забирает часть тела своего подчиненного с собой. — Теперь мы всегда будем вместе, Токишиге-кун, — Цуруми наклоняется ближе к уху Усами, и его шепот щекочет кожу. — Теперь ты часть меня. Я никогда не забуду самого важного человека в моей жизни. Большой палец Цуруми скользит по пухлой нижней губе Усами, пока тот смотрит на Цуруми с невообразимой нежностью и привязанностью. — Токуширо-сан... Я был вашей лучшей пешкой, верно? Последняя улыбка касается губ Усами, прежде чем он перестает дышать. Цуруми сидит молча еще некоторое время, не отпуская старшего рядового — это дань уважения его самому проницательному подчиненному. На шахматной доске Цуруми остается все меньше и меньше фигур.