The Lost Night

После того выигрыша в споре прошло всего-то от силы недели две, а у Сокмина ощущение, будто не тот выигрыш он получил. Будто упустил из под носа то, чего на самом деле желал... Каждое утро он просыпался в одинокой тишине, и пустота, оставленная после того вечера, снова давала о себе знать. Не было рядом ни чьей-то тёплой руки, как тогда, ни сонного взгляда, ни едва слышного дыхания. Только холодные простыни и тягучая тяжесть того, что произошло... Слова Джошуа тем вечером: "Помогаем друг другу, потом забываем про существование друг друга и всё, что нас связывает" — до сих пор больно отдавались где-то внутри. Каждое слово отпечаталось на его сердце, как клеймо, напоминая о его собственной глупости и бестактности. Есть ли у него шанс после того, что он сделал? Ведь вроде бы как Джошуа напрямую ему сознался в чувствах дважды, ясно, недвусмысленно. Хотя после первого признания сразу же последовали слова о том, что Сокмин мудак – и он им, черт возьми, был, Сокмин признавал это каждой клеточкой своего существа. А во второй раз Джошуа буквально сказал, что думал о сексе с ним, и это было сказано не как шутка, а как нечто, что вырвалось из глубины души, интимное и почти отчаянное. И что же это означает? Он все еще чувствует такие чувства? Или это было просто выплеском обиды, последним вздохом гаснущей надежды? — Боже, как же это тяжело, — выдохнул Сокмин, откидываясь на спинку дивана и закрывая глаза ладонью. Каждая мысль была тяжелой, пропитанной горечью сожаления. — Стоит ли с ним говорить? Стоит ли ворошить прошлое, когда, возможно, оно уже давно остыло и покрылось пеплом безразличия? Больно ли ему будет от того, что я снова появлюсь, словно белая ворона, или больнее будет оттого, что я не сделал этого? Часть Сокмина, что была чистой и искренней, желала видеть именно Джошуа каждое утро у себя под боком в кровати, ощущать его тепло, вдыхать его запах. Возможно, их совместный домик на берегу моря, откуда каждую ночь доносился бы шепот волн, а по двору бегала бы милая собака, ставшая их общим ребенком. И конечно же безграничная любовь, которая окутывала бы их, защищая от всех невзгод внешнего мира. Эта часть Сокмина мечтала о простом, но таком недостижимом счастье. А другая сторона, которую хотелось придушить внутри себя, она всё портила. Именно она внушала ту неуверенность, тот ядовитый страх, что он недостоин, что он снова всё испортит. Она шептала, что он всего лишь актер, который хорошо сыграл свою роль, а теперь пытается натянуть на себя маску искренности. Сокмин понимает, что полный мудак, раз воспользовался человеком ради глупого спора, даже не подозревая что поставив на кон чужие чувства. Понимает, ведь, что возможно разочаровал Джошуа, подвёл его, сломал ту веру, что в нем была. Но это глупое, такое детское "а вдруг"... "А вдруг все еще можно исправить?" — не давало покоя его сломленной душенке. Но тем не менее, наверное, не настолько сломленной, как у Хон Джошуа, на чьих чувствах Сокмин сыграл, как на струнах скрипки, извлекая мелодию, которая потом превратилась в диссонанс. — Нет, блять, определенно стоит всё объяснить, разъяснить и поговорить, — подумал Сокмин, резко вскакивая с дивана. В его глазах загорелся огонек решимости, смешанный с отчаянием. — Рассказать о всех переживаниях и сожалениях, о каждой бессонной ночи, о каждом упущенном моменте. Встать на колени и молить о пощаде, молить всевышних, чтобы над ним сжалились. Молить Джошуа, чтобы он дал хоть один крошечный шанс, чтобы он увидел, что этот мудак действительно изменился и готов отдать всё, чтобы искупить свою вину. Я должен. Я просто обязан это сделать. Ради нас обоих...

· - * - ·

Сокмин, с усталым взглядом и кофе в руках, медленно брел по коридорам университета, заранее подбирая каждое слово, которое хотел сказать Джошуа. Наконец, будто собравшись с духом, он толкнул дверь в аудиторию и сразу же глазами выискал нужную ему фигуру. Шуа сидел у окна, погруженный в чтение каких-то конспектов, его лицо освещалось мягким дневным светом. Сокмин собрал все свое мужество, остатки которого цеплялись за края его души, и подошел к столу Джошуа. — Привет, — тихо, почти шепотом произнес Сокмин, словно боясь нарушить хрупкую тишину, — Сильно занят? Джошуа поднял взгляд, его брови слегка нахмурились. — Что-то случилось? — Нет… То есть да, но… — так вот о чем говорили Сынчоль и Мингю. Его мысли снова путались, отчего он чувствовал себя до смерти неловко. — Я… Я хочу с тобой поговорить, это важно. Джошуа, отложив конспекты в сторону, полностью обратив свое внимание на человека напротив. — Ладно, что такое? — О том дне… — Сокмин глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, — Я много думал, у тебя есть полное право меня ненавидеть, и… Но я… Я думаю, блять, Хон Джошуа, ты мне нравишься! — Последние слова вырвались намного громче, чем ожидалось, и все взгляды одногруппников вмиг сосредоточились лишь на них. Но на них Сокмин благополучно наплевал, в его глазах был лишь Джошуа Хон. — Что? — Джошуа был явно ошеломлен. — Я помню твои слова, мне жаль, что я не придерживаюсь нашей договоренности, но… Прости, я так по мудацки с тобой поступил, я… Мне жаль, — Отчаяние захлестнуло Сокмина, и он действительно, совершенно неожиданно для самого себя, встал на колени перед Хоном. Глаза Джошуа округлились чуть ли не выпадая из орбит, он сразу же понял, какую шумиху и сколько слухов только что поднял Сокмин по всему университету. Джошуа, который обычно старался не привлекать никакого внимания, резко почувствовал себя обезьянкой в вольере где-то в зоопарке, где на него смотрели абсолютно все. Не выдерживая такого внимания, он резко схватил Сокмина под руку, чтобы тот немедленно встал, а после схватил его за руку, ведя к выходу из аудитории, а затем и к выходу из университета. Они остановились под большим старым дубом на территории университета, в относительно уединенном месте. — Сокмин, что это означает? Договоренность? — Голос Джошуа был полон недоумения. — Я… Я осознал, что ты мне нравишься, только после той ночи, я правда сожалею обо всем. А насчёт второго, разве ты не помнишь? Ты сказал, что после того, как мы переспим, мы забудем о существовании друг друга и все, что нас связывает в принципе… — А, ну что-то такое припоминаю, — Джошуа медленно кивнул, вспоминая детали. — Я могу что-то сделать, чтобы получить твое прощение? Джошуа на мгновение задумался, затем выдал: — Ну… Ты можешь позвать меня на свидание, наше общение изначально складывалось неправильно. — Свидание? — Сокмин смотрел на человека напротив с неприкрытым шоком, его глаза, казалось, стреляли сердечками прямо в Джошуа. — Ну, это как пример… Но если ты не хо… — Нет! Я хочу! Хон Джошуа, пожалуйста, сходи со мной на свидание… Я хочу искупить свою вину! — Слова вылетали из Сокмина с такой страстью, что не оставляли сомнений в его искренности. Джошуа улыбнулся, мягко, но с легкой насмешкой. — Хорошо, Ли Сокмин, я пойду с тобой на свидание, хотя ты и такой дурак...

· - * - ·

— Ребята… — голос Сокмина звучал так, будто он собрался признаться в чём-то смертельно постыдном. Он стоял посреди комнаты, держась за волосы обеими руками, будто это могло как-то помочь... — Мне нужна… серьёзно, нужна помощь. Мингю, растянувшийся на диване с чипсами, бросил на него ленивый взгляд. — Ты снова потерял свой брелок? Или... Денег не займу! У меня нет, у Сынчоля проси.  — Нет! — Сокмин вспыхнул. — Я… у меня… свидание. Сегодня. Вечером. Он прошептал последние слова, будто боялся, что даже стены начнут его дразнить. Сынчоль поднял свои густые брови. — Ну наконец-то. Девушка? Парень? Человек? — У меня свидание с Джошуа. — Сокмин застонал и сел на пол. — Я не знаю, куда его пригласить. Что сказать. Что надеть. Что делать. Что если я скажу какую-нибудь чушь и он решит, что я всё же какой-то чудак? Больной на голову? На мне и так клеймо мудака... — Даже если он подумает что ты больной на голову, может денег скинет на лечение? , — Мингю ухмыльнулся, — поделишься ведь по братски? Сейчас с финансами полная запара. — Я серьёзно, Мингю! — Мы все серьёзные. — Сынчоль сел рядом, хлопнув его по спине. — Окей. Давай по порядку. Куда собираешься? — Вот в том-то и дело… Я не знаю. Кафе – слишком банально. Кино – ну и что, сидеть молча в темноте? Может, парк? Или музей?.. А может, она ненавидит музеи?! А вдруг у него аллергия на цветы?  — Кино – это классика, — вставил Мингю. — Но да, если хочешь пообщаться, не лучший выбор. А что он любит? — Я не знаю…  — Господи, ты как первокурсник, — хмыкнул Сынчоль. — Тогда так, — Мингю сел ровнее. — Погуляйте где-то, где можно и поговорить, и посмеяться. Открылось новое арт-кафе, где ещё стена с фломастерами, можно рисовать и фоткаться. Атмосфера — сто из десяти. Ну и вдруг он оценит, что ты такой творческий парень. — А если я случайно нарисую какую-то хуйню? — Ну, просто следи за своими действиями, и не рисуй всякие письки, понял? Сокмин захныкал в ладони. — Что надеть? У меня либо слишком слишком, либо как будто я иду мусор выносить. Сынчоль бросил взгляд на Джихуна, который до этого молчал, сидя в углу с наушниками. — Хун, ты что думаешь? Джихун снял один наушник. — Что-нибудь чистое. И не ту зелёную рубашку. Она делает тебя похожим на мармелад. — Это моя любимая рубашка!! — Именно поэтому я это сказал, — сухо бросил Джихун и снова надел наушник. Сокмин выдохнул. — Спасибо за поддержку, ребята… — Слушай, ты просто будь собой, — наконец мягко сказал Сынчоль. — Не пытайся казаться кем-то другим. Он согласился на это свидание после всего что ты ему сделал, потому что ты ему нравишься таким какой ты есть. Это уже победа. Просто не говори про инопланетян и не начинай рассказывать свои теории про параллельные вселенные. — Один раз такое было! Один раз! — Да-да. А потом тебе написали "спасибо за вечер" и исчезли с радаров. Сокмин прижался лицом к подушке. — Всё, отменяю всё. Я не создан для этого. — Нет уж, — Мингю поднялся и потянул его за плечо. — Ты идёшь, надеваешь нормальные джинсы, белую футболку и пиджак — это работает всегда. Ставишь себе цель не казаться странным хотя бы до второго кофе, и будешь окей. Сокмин нервно кивнул. — Окей. Хорошо. Я попробую… не быть странным... А если у меня не получится держать свой язык за зубами и скажу какую то дичь? Сынчоль пожал плечами. — Ну, тогда просто скажи: "Это всё от волнения, потому что ты мне очень нравишься". Это вообще лучшее оружие. — Хорошо

· - * - ·

Сокмин и Джошуа неспешно шли после кафе по аллее парка, что тянулась вдоль маленького озера. Вечер был тёплый, с лёгким ветерком, который играл волосами и приносил с собой запах воды и сахарной ваты. В руках у Джошуа была палочка с пышной, розовой сладкой ватой, которую они делили на двоих. Сокмин нес бумажный пакет с зерном для уток. — Смотри, эта утка как будто ждёт нас, — улыбнулся Сокмин, кидая пару зёрен в воду. — Или просто приучена к романтикам вроде нас, — подмигнул Джошуа и потянулся за кусочком ваты. Сахар прилип к его губам, и Сокмин машинально протянул палец, чтобы стереть. — У тебя тут... — прошептал он, и вдруг замер, глядя в его глаза. Наступила короткая, почти волшебная пауза, нарушаемая лишь кваканьем уток и шорохом листвы. Потом Сокмин нервно хихикнул и пробормотал: — Той ночью, ты был таким... Прости, это всё из-за волнения, потому что ты мне очень нравишься... — Ты такой милый, — хихикнул Джошуа, и продолжил, — я оказался лучше чем ты думал? Сокмин глупо покраснел, отвёл взгляд, но улыбка всё же скользнула по его губам. — Это точно, неповторимый Хон Джошуа... Разве на свидании вообще о таком говорят? — Ну... у нас с самого начала всё не как у людей было, так что терять нечего, — пожал плечами Джошуа, чуть приобняв его за плечи. — Тоже верно, — выдохнул Сокмин, опираясь щекой на его плечо. Они стояли на краю воды, кормя уток, делясь сладкой ватой и теплом, которое не нуждалось в словах. Всё было странно, неловко, но абсолютно по-настоящему.

· - * - ·

Они шли медленно, будто растягивали каждый шаг, чтобы не прощаться. Вечер был прохладным, но небо ясным, и звёзды казались особенно близкими. Ни Сокмин, ни Джошуа не произнесли ни слова — и в этом молчании было что-то значимое. Их ладони случайно касались, но никто не решался сжать чужую. Когда они подошли к подъезду, Джошуа остановясь обернулся, и улыбнулся краешками губ — как бы благодаря за прогулку, но не решался уйти. Его глаза отражали свет фонаря и ту самую тишину, в которой так громко билось сердце Сокмина. Сокмин с трудом сглотнул и прошептал, почти себе под нос: — Ты самый лучший, кого я когда-либо встречал. Джошуа немного удивился, но не перебил. Сокмин продолжил, чуть громче: — Ты мне очень сильно нравишься… Тишина повисла между ними. А потом Джошуа шагнул ближе и мягко коснулся губами губ Сокмина. Это был тихий, короткий поцелуй. Он отстранился, взглянул с лёгкой улыбкой: — Ты мне тоже очень сильно нравишься, Сокмин. И прежде чем Сокмин успел хоть что-то ответить, Джошуа, заливаясь румянцем, быстро развернулся и скрылся за дверью подъезда, оставив Сокмина стоять с глупой, счастливой улыбкой посреди ночной улицы.