the hold

      Скэриэл шел быстро, не глядя по сторонам, словно убегал. Спина его была настолько напряжена, как будто он ждал, что Джером бросится за ним в погоню и нападет на него, ударит снова, больнее, уже не словами.       В этот раз он почти убил его. Почти. И бояться среди них двоих точно нужно было не Скэриэлу, так почему у Джерома внутри поселилось липкое ощущение, что он — именно он — сделал Скэриэлу так больно, что тот только и нашел выход в побеге.       И Джером знал: если дать ему уйти сейчас — это будет конец. Не просто ссоре, не просто их несуществующим отношениям, а всему.       Он не думал — догнал Скэриэла спешно, дернулся вперед в рывке последнего шанса, стремительном и яростном, и перехватил его руку за запястье.       — Скэриэл, — голос охрип от удушья, страха, боли, от всего, что копилось внутри с самого момента, как тот впервые обронил в душу Джерома семя сомнений. — Подожди.       Скэриэл остановился, но не обернулся. Плечи его дернулись, будто от рефлекторного раздражения.       — Отпусти, — ровно сказал он.       — Нет, — Джером сжал его запястье крепче, настолько, насколько позволяла сила дрожащих пальцев. Насколько мог, чтобы не спугнуть. — Нам нужно поговорить.       Скэриэл обернулся. Лицо его было спрятано за маской прежней безразличной враждебности, но в глазах что-то дрогнуло. Он будто не ожидал. Не ожидал этого тона, этой интонации, того, что Джером побежит за ним и докоснется до него.       — Нам?.. — переспросил он медленно. — О чем ты собрался говорить, Джером? Или решил исповедоваться перед смертью?       Он произнес его имя так, словно выплюнул таракана: с презрением и ненавистью, и это было больно. Сколько раз он говорил это — Джером, как «друг»; Джером, как «брат»; Джером, как «союзник» — и теперь его имя прозвучало, как «жалкий предатель».       — Не надо. — Джером чуть покачал головой. Говорил тише, спокойнее, будто бы боялся спугнуть что-то важное, хрупкое, что держалось на волоске от срыва. — Не сейчас.       Скэриэл дернул рукой наконец, и Джером выпустил его запястье. Скэриэл невольно вскинул его к груди и потер другой рукой.       Джером смотрел на него так, будто видел его впервые. Не монстра, не «проклятого принца» — просто человека. Человека, которого боль заставляет бежать, который продолжает оглядываться, словно надеясь, что хоть кто-то окажется на этот раз за спиной.       Сколько у него таких Джеромов? Точно не много, иначе бы не было тех «плохих дней», как это называл Эдвард, когда Скэриэл возвращался неизменно к ним, разбитый и жалкий, разрушенный практически для основания.       Его наигранная бодрость, кажется, сумела обмануть и самого Джерома, хоть он и всегда зло думал о Хитклифе, который звал себя скэриэловым другом, но с поразительной невозмутимостью игнорировал все его состояния, отличные от хорошего.       Выходит, Джером тоже был другом так себе? От внезапных попыток начать анализировать сразу много, у Джерома заболело что-то в районе затылка, и он вернул глаза на Скэриэла, который сложил руки на груди в защитном жесте — или попытке контролировать себя, чтобы не вмазать ему материей прямо в коридоре? — и тихо выдохнул:       — Я не собираюсь с тобой спорить. Или умолять. Просто… — он осекся, — Просто поехали домой.       Скэриэл нахмурился, взгляд его остро проехался по Джерому, изучая его пристально.       — Домой? — губы чуть скривились в улыбке без тени веселья. — Куда? В Ад? Или где там, ты считаешь, мне место?       — К нам, — жестче, чем хотел, сказал Джером. — К нам домой.       Взгляд Скэриэла стал странным, непонимающим, словно его внутренний механизм дал сбой. Он всегда играл на опережение, всегда первым бил, первым ломал — но сейчас не мог предугадать, что будет дальше. И это, казалось, сбивало ему настрой куда сильнее, чем любое давление.       — Разве ты не считаешь меня чудовищем, Джером? — тихо, почти с издевкой спросил он. — Ты же уже все для себя решил. Решил быть против меня.       И в этих словах, вопреки привычной браваде, сквозила странная уязвимость. Он не смеялся, не угрожал, просто стоял и ждал ответа.       Джером чувствовал, как ноет шея, словно огнем полоснуло под кожей, но боль не имела значения. Он впервые за долгое время смотрел не на врага, не на манипулятора, не на убийцу — а на человека, которому в какой-то момент стало так страшно, что легче было всех оттолкнуть, чем позволить кому-то остаться.       Скэриэлу снова удалось его обмануть, притворившись бесчувственным ублюдком, и Джером съел эту ложь с удовольствием. Был бы сейчас рядом Эдвард…       — Поговорим дома, — повторил он, отводя взгляд. — Не здесь.       Скэриэл выдохнул через нос почти насмешливо, но шагнул в сторону, достал телефон, что-то набирая слишком поспешно.       — Такси будет через восемь минут, — бросил он. — У входа.       И все. Ни угроз, ни условий. Ни игры.       Джером стоял рядом, слушая, как где-то в глубине зала стучат шаги охраны, как негромко играет музыка. Все казалось слишком обычным, слишком тихим после того, что только что произошло. После того, как его Скэриэл едва не задушил его. После того, как Джером все-таки удержал его.       Такси подъехало с ожидаемой задержкой для этого района. Водитель был в очках и с наушником, и Джером почему-то сразу подумал: «Этот человек никогда не спросит, что у меня с шеей».       Они сели на заднее сиденье, не глядя друг на друга. Скэриэл первым закрыл за собой дверь. Он не торопился, не нервничал словно, но все его тело выдавало напряжение: локти были прижаты к телу, пальцы сцеплены в замок. И Джером вдруг понял: это и было тем самым «не так». Когда Скэриэлу было хорошо, он не был ни спокойным, ни тихим.       Они молчали.       Джером чувствовал, как воздух внутри машины становится гуще с каждой минутой. Он дышал неровно, в груди поднималось тошнотворное ощущение незавершенности. Это была не обида, не страх. Это было что-то вроде замершего на полуслове крика. Тот момент, когда еще не поздно, но уже страшно сказать.       Он украдкой бросил взгляд на Скэриэла. Тот смотрел в окно, как будто изучал проплывающие мимо вывески, но уголок его губ дернулся. И Джером понял — он тоже не может выносить эту тишину.       Скэриэл первым заговорил:       — Как-то тихо для того, кто обычно так много возражает.       Джером не ответил. Перевел взгляд на водителя, намекая, что лучше бы им помолчать, пока они не наедине.       Скэриэл усмехнулся коротко, без веселья:       — Молчим, пока публика в зале? — Скэриэл фыркнул. Наигранно. Слишком наигранно. — А, ну да. Ты же у нас приличный. Уравновешенный. Сдержанный.       — Зато ты — два слова и сразу к уколам. Что, потерпеть не можешь десять минут? — огрызнулся Джером раздраженно и повернулся к нему, но Скэриэл смотрел вперед, челюсть его была напряжена, глаза чуть прищурены. — Если тебе что-то по сути нужно сказать — скажи. Или заткнись.       — Ага. Прямо скажи, да? — Скэриэл усмехнулся, медленно повернув голову и изобразил наигранное страдание в голосе. — «Джером, мне одиноко, останься со мной, пожалуйста». Так?       — Ты можешь говорить нормально вообще? Каждый разговор превращаешь к спектакль!       — Потому что ты — зритель, Джером. Ты приходишь на финал, а потом удивляешься, что весь сюжет мимо тебя прошел.       — Лучше молчи, чем вот это, — процедил Джером. — Серьезно.       — Молчи, говори, уйди, вернись… — Скэриэл мотнул головой устало. — Ты сам-то определился, чего от меня хочешь?       Таксист кашлянул, перестроился, включил поворотник. На мгновение в салоне стало темно, когда они въехали под мост, и Джерому захотелось остаться в этой темноте навечно, чтобы не отвечать. Потом он все же выдавил:       — Хочу, чтобы ты хоть раз перестал быть… вот этим.       — Я и не уверен, что у меня есть выбор, — сказал Скэриэл едва слышно после долгого молчания, — Даже если тебе это не нравится.       И это, как ни странно, по-настоящему ранило.       Джером почувствовал, как в груди что-то болезненно стукнуло. Он хотел сказать «это не так», но слова застряли в горле, потому что, возможно, Скэриэл и вправду верил, что все предрешено, что Джером поставил на нем крест, а хуже этого, пожалуй, ничего и не было.       — Я не против тебя, — сказал он наконец. — Я просто… устал быть никем в твоей игре.       Скэриэл слегка наклонил голову, как будто вслушивался, но не обернулся.       — Это не игра, — прошептал он. — Я не играю.       Они замолчали. Такси свернуло в сторону района, где был их дом.       Скэриэл вышел первым. Джером последовал за ним, чувствуя, как колени подкашиваются от усталости.       Они прошли внутрь — и все изменилось. Воздух стал тяжелее, будто стены впитали всю прежнюю боль. Скэриэл замер в прихожей, как будто не понимал, что делать дальше, и тут Джером впервые увидел: тот боится.       Боится вернуться. Боится поверить, что можно все исправить.       Он метался по комнате с нервной пластикой зверя: окинул взглядом книжную полку, провел пальцами по подоконнику, на секунду задержался у дивана, потом резко развернулся и пошел обратно, будто не знал, куда деть себя.       Джером стоял у двери, прислонившись к косяку, наблюдал за ним. Боль в шее и в боку отозвалась особенно остро — тело напоминало о недавнем, но он не шевелился. Скэриэл носился по комнате, как будто надеялся найти в ней что-то, чего там уже не было. Спокойствие? Ответ? Себя?       В конце концов, он отвернулся, прошел к старому креслу у стены и сел, тяжело, почти сдавшись. Запрокинул голову на спинку, прикрыл глаза. Лицо стало бледнее обычного, тени под глазами — глубже.       И вдруг, в этом почти комичном образе — загнанного и притихшего — Джером увидел нечто большее, чем усталость.       Тело само двинулось вперед. Он подошел и сел напротив, на корточки, чуть касаясь пальцами колена Скэриэла.       — Посмотри на меня.       Тот не двигался.       — Скэриэл.       Тишина. Только их дыхание, да за окном ветер гонял сухие листья по асфальту. Никаких теней. Никаких вспышек материи. Только они двое.       — Слушай, — голос Джерома сорвался, но он продолжил, — я понимаю, что я для тебя часто просто… раздражение. Обуза. Неподходящий элемент. Но я не враг.       Скэриэл открыл глаза. Не смотрел — просто открыл. Как будто это требовало усилия.       — Я не знаю, что с тобой происходит, — продолжал Джером. — И, может, я не пойму. Может, ты и сам не понимаешь. Но мне кажется, что тебе тоже больно. Просто ты не умеешь показывать это иначе, кроме как… — он замолчал, провел кончиками пальцев по свежим синякам у себя на шее, — кроме как так.       Скэриэл дернулся, будто хотел отстраниться, но Джером не дал, протянул руку и коснулся его плеча. Тот вздрогнул, но не оттолкнул.       И тогда Джером обнял его.       Медленно, аккуратно. Обнял — не как врага, не как союзника, а как того, кого боишься потерять. Сжал осторожно, не давя.       И только тогда понял, насколько дрожит сам.       Грудная клетка отзывалась тупой болью, руки гудели от напряжения, но это уже было неважно. Он впервые ощутил, что Скэриэлу не легче, чем ему самому. Возможно, даже хуже.       И его пронзила мысль: «Почему я понял это только сейчас?»       Почему нужно было дойти до грани, чтобы вспомнить, что за всем этим — человек, а не образ, не роль, не чудовище?       Скэриэл медленно прижался лбом к его плечу, почти незаметно. Джером почувствовал это и не отстранился.       Он не знал, сколько они так пробыли рядом.       Комната дышала тишиной. Скэриэл все еще не двигался, только плечи его постепенно расслаблялись. Как будто он позволял себе оттаять — не до конца, но хоть немного. Джером чувствовал, как у него перехватывает дыхание: не от страха, не от боли — от близости. От того, что этот человек, бывший огнем и тьмой, просто прижался к нему даже после всего, что было.       Скэриэл тихо вздохнул, очень медленно отстранился, посмотрел прямо в глаза.       Джером отпустил Скэриэла только за тем, чтобы взять за обе руки. Мягко, но крепко. Чтобы не мог вырваться, чтобы не захотел вырваться из этого тепла.       — Ты можешь оттолкнуть меня хоть тысячу раз, — с неожиданным спокойствием сказал он, — но я все равно здесь. Понимаешь? Не потому что у меня нет гордости. А потому что… ты важен. Ты мне важен.       Он вздохнул, глядя, как Скэриэл смотрит на их сцепленные пальцы, как морщится, будто от боли.       — Я не понимаю тебя, — признался Джером. — Не понимаю, зачем ты все это делаешь, почему говоришь одно, а чувствуешь другое.       Он замер и продолжил:       — Я не умею додумывать. Не знаю, что у тебя в голове. Может, я вообще ничего не понимаю правильно. Может, я тупой, как ты часто говоришь. Но я хочу понять.       Скэриэл чуть напрягся, взгляд его скользнул по комнате, по лицу Джерома, по его шее — и задержался на синяках. Джером не отвернулся. Он не хотел жалости. Он хотел честности.       — Просто не играй передо мной, — добавил он. — Я не прошу, чтобы ты стал мягким. Не прошу плакать на плече или отчитываться во всем. Но… будь настоящим. Пожалуйста. Здесь, со мной, тебе не нужно притворяться.       Пауза повисла между ними. Тишина в комнате будто зазвенела. Он смотрел в глаза Скэриэлу — и тот не отвел взгляда.       Они просто смотрели друг на друга. Никаких выпадов. Никаких угроз. Только взгляд, в котором читалось то, чего не хватало все это время: желание быть понятым.              — Знаешь, о чем я все думаю? — сказал Джером, не глядя на него. — О Райли.       Скэриэл напрягся. Он не пошевелился, но Джером почувствовал, как будто температура воздуха изменилась.       — Серьезно? — ровно спросил тот.       — Да.       — Ну, раз начал, — сухо сказал Скэриэл. — Давай. Выскажись. Я чудовище. Мерзавец. Убиваю детей.       — Он был не просто ребенком, — резко сказал Джером. — Он был наш. Он почти жил с нами. Он… он был добрый. Он к тебе тянулся.       — И вот в этом твоя проблема, — сквозь зубы произнес Скэриэл. — Ты думаешь, доброта кого-то спасает.       — Ему было так мало лет!       — И у него были уши, — рявкнул Скэриэл. — И он услышал. Все, что нужно, чтобы угробить все, что мы строили. Как ты думаешь, что было бы дальше?       — Ты мог…       — Что? Посадить его под замок? Надеяться, что он забудет? — голос Скэриэла стал резче, выше. — Райли был ребенком. Перепуганным. В глазах у него уже плескался страх, когда я лишь посмотрел на него. Он бы проболтался.       Он замолчал на пару секунд, а потом добавил тише, словно оправдываясь:       — Я сделал это быстро.       Джером закрыл глаза.       — Ты даже не дал мне понять, что к чему.       — Потому что не мог. Потому что если бы я спросил тебя, ты бы встал между мной и им. А я бы все равно сделал то, что должен. Я бы убил вас обоих, Джером, чтобы спасти остальных и себя. Если ОМПН начнут копаться в наших делах, полягут многие.       Джером вскинул голову.       Скэриэл это заметил — и резко оборвал:       — Не делай такое лицо, ладно? Ты всегда был мягче. Тебя это гробит. Ты бы потащил его с собой, защищал бы до последнего, а потом вместе с ним бы сдох, бессмысленно и бесполезно.       — Может, и сдох бы, но я бы не чувствовал себя убийцей. И все было бы… иначе. Ты не знаешь, как могло бы быть.       — Правда? — Скэриэл отошел к окну, развернулся. Глаза его горели лихорадочным блеском. — Тогда давай представим! Ты, я, Райли — и вдруг нам наносит визит команданте!       Он шагнул ближе, почти шипел:       — Тебя — на рудники. Мне — пулю в затылок, чтобы не успел никого заразить. Его — на допросы, где возраст не имеет значения, разве что детишек раскалывать легче. А после допросов, думаешь, его бы похлопали по голове и отвели к матери? Он бы оказался в карьере или куда они там тела сбрасывают. Ну и кто из нас тогда неправ, Джером?       Джером не ответил сразу. Просто дышал. В лицо будто ударил холод. Он видел — Скэриэлу было тяжело это говорить. Но он все равно продолжал, как будто пытался себя наказать, а не оправдаться.       — Я не сделал это, потому что хотел. Я сделал это, потому что считал, что иначе будет всем хуже, блять, ты можешь понять это? — Он замолчал, вернулся в кресло и опустил взгляд. Руки его едва заметно дрожали.       — Но ты не должен мне верить. Не обязан прощать. — Голос Скэриэла стал низким. Тихим. — Просто не притворяйся, что ты бы знал, как поступить на моем месте, чтобы все не разлетелось к черту.       Джером вдруг понял — впервые: Скэриэл не защищается, не спорит. Он не может простить себе это сам.       Джером сглотнул.       — Я злился, — сказал он. — Сильно. Ненавидел. Но… если я хочу быть с тобой… если я вообще все еще хочу быть рядом, — он замолчал, выдохнул, — я не могу больше держать это в себе. Я спросил не для того, чтобы снова обвинить тебя. Я хотел… понять.       Скэриэл посмотрел на него. И в этот момент — впервые — на его лице не было маски. Ни яда, ни стекла, только усталость и боль, которую Джером раньше просто не хотел видеть.       Он потянулся к нему неуверенно, ладонь легла на запястье. Скэриэл не отпрянул, и этого хватило, чтобы поверить в то, что лед тронулся.       Джером опустил глаза.       — Я… — он запнулся. — Я сделаю нам чай.       Скэриэл не ответил, только кивнул едва заметно.       Кухня встретила тишиной и пустыми кружками на полке. Джером включил чайник — звук кипящей воды неожиданно показался слишком громким, резким, будто вырывался за пределы допустимого. Он стоял, уставившись в красную лампочку на корпусе, будто она могла ответить на вопрос, который не отпускал его последние сутки: а что теперь?       В гостиной Скэриэл не двигался. Остался сидеть, как будто боялся, что если встанет — все закончится или сломается. Или окажется сном. Был ли такой сон для Скэриэла кошмаром или мечтой?       Когда вода закипела, Джером машинально кинул в чашки по пакетику, плеснул по привычке слишком много кипятка. Его собственные руки дрожали так, что он едва не расплескал весь чай по пути в гостиную.       Он поставил чашки на столик между ними. Скэриэл взял свою молча. Прикоснулся к ней, как к хрупкому предмету, словно не замечая, что обжигает пальцы о горяченную керамику. Ни глотка, ни слова — просто держал.       Они сидели, почти не глядя друг на друга.       — Я думал, ты сбежишь, как только я отвернусь, — тихо сказал Джером.       Скэриэл посмотрел на него поверх чашки. Взгляд — усталый, напряженный — практически ощупал Джерома.       — Я тоже думал.       — Почему остался?       — Не знаю, — выдохнул он. — Может, потому что впервые не было смысла бежать. Ты все равно догонишь и доебешься. Пристал сегодня, как пиявка. Крови моей насосался. Доволен, Джером?       Ответ был простой, но Джерому показалось, что именно он — самое честное, что тот говорил за последние месяцы.       Джером откинулся на спинку дивана, вытянул ноги. Он чувствовал, как усталость наконец догоняет. Не после драки, другая — эмоциональная, обволакивающая. Та, которая приходит, когда все уже сказано, и ты больше ничего не должен доказывать.       Время стало вязким, почти неосязаемым. Они пили чай долго. Слишком долго, больше от усталости, чем от желания. Сначала молча, после Скэриэл начал говорить вдруг, и Джером замер, позволяя ему, изредка сам задавая вопросы.       Скэриэл отвечал отрывисто, без выражения. Джером задавал вопросы, которые не хотел задавать вслух, но не мог больше держать в себе, и в какой-то момент коснулся имени — Эдвард — которое они почти каждый раз искусно обходили в разговорах.       — Ты ведь все знал, — сказал Джером глухо, глядя в чашку. — Что он не выживет. Что у него не было шанса. Но ты все равно…       — Я делал, что должен, — отрезал Скэриэл, и в его голосе что-то хрустнуло. — Все, что мог. Все, что позволяли обстоятельства.       — А я должен просто поверить тебе на слово?       — Нет, — зло бросил он. — Можешь хоть до конца жизни думать, что я убийца. Что я… — он вскочил, кружка громко стукнулась о стол, — что я все запланировал! Что мне было плевать! Так тебе легче, да?!       Он начал метаться по комнате — снова, резко, почти истерично.       — Все тебе нужно знать, все — в твоей голове! Ты всегда думаешь, что если что-то не по-твоему — значит, ложь! Предательство! Проклятье! А может, я просто не могу, блять, знать, чем обернется каждый гребаный план, Джером?! Может, я тоже…       Он не закончил. Задыхался, вцепившись пальцами в волосы. Взгляд его был бешеный, дыхание сбитое, как будто он вот-вот сорвется.       — Скэриэл…       — Не говори мне, что ты меня понимаешь! — закричал он не своим от ярости голосом. — НЕ СМЕЙ!       — Я не понимаю. Но я хочу.       — Хочешь?.. — он рванулся к нему, остановился в шаге. — Ты всех потерял! И меня тоже хочешь потерять?!       — Хочу не потерять тебя, — повысив тоже голос, ответил Джером. — И ради этого готов хотя бы слушать!       На мгновение показалось, что все — конец. Скэриэл навис над ним, как и несколькими часами ранее с искаженным лицом, пальцы его дрожали у самого джеромова горла, челюсть была сжата так, что побелели скулы.       А потом вдруг — резко — он опустил голову и очень тихо сказал:       — Прости, Джером.       Слова повисли в воздухе, как выстрел.       Джером выдохнул. Сердце билось где-то в горле. Они молча переглянулись, и Скэриэл сам, не дожидаясь, сел рядом, а не напротив. Почти вплотную. Схватил остывший чай со стола и выпил его в два глотка, после чего устало привалился к Джерому плечом и замер.       С этого момента разговор стал другим. Не всегда тише, но искреннее.       Сначала они говорили шепотом. Потом снова повышали голос, снова спорили, но уже без той ненависти. Иногда Скэриэл замолкал на полуфразе и уходил в другую комнату, будто не выдерживал. Потом возвращался, садился ближе.       — Мне иногда кажется, что я сделал все правильно, — говорил он, — а потом ты смотришь на меня, и я чувствую, будто я монстр.       — Потому что иногда ты ведешь себя как монстр, — устало ответил Джером.       — А если я не умею быть другим?       — Тогда учись. Я не ухожу.       Слова ложились на ночь, как слой за слоем старые одеяла. Знакомые. Истертые. Согревающие.       В какой-то момент они замолкли, просто сидели бок о бок. Скэриэл уронил голову на спинку дивана, глаза его были закрыты. Джером смотрел на него: тени под глазами, губы сухие, голос сел еще час назад.       За окном светало. Ни один из них не заметил, когда наступил рассвет. Воздух стал прозрачным, прохладным. Скэриэл прикрыл глаза, опершись виском на плечо Джерома, и тот почувствовал, как его дыхание стало ровнее, спокойнее.       — Пойдем, — тихо сказал Джером. — Тебе нужно поспать.       — А ты? — сквозь полудрему, не открывая глаз, спросил Скэриэл.       — Мне тоже.       Он встал первым. Скэриэл неохотно поднялся следом, будто тело не слушалось. Они двигались как будто в одной плоскости. Больше не надо было тянуть друг друга за собой.       Спальня Джерома встретила их все тем же запахом — пыльной тишиной, застоявшимся воздухом и чем-то своим, узнаваемым.       Скэриэл сел на край кровати, помолчал, а потом, чуть склоняя голову, спросил:       — Ты не злишься?       — Я очень злюсь, — ответил Джером честно. — Но я не хочу уходить.       И это было важнее.       Он сел рядом. Почувствовал, как что-то меняется в напряжении между ними. Не в сторону опасности — в сторону… желания. Живого. Теплого. Не вызова, не игры. Просто — потребности прикоснуться.       Они легли. Сначала по разным краям. Потом ближе.       Скэриэл скользнул рукой по его ребру — осторожно, почти не касаясь. Джером не сдержался. Повернулся, притянул к себе. В рассветной полутьме они нашли друг друга — губами, руками, телом. Целовались долго, медленно, глубоко, как будто каждый поцелуй был вопросом, на который нужно получить единственный возможный ответ.       Все было по-другому.       Без спешки. Без насилия. Без привычной резкости. Слишком нежно, как для них. Слишком по-настоящему, именно это и испугало Джерома.       В какой-то момент он отстранился — не резко, но достаточно, чтобы почувствовать, как это радует и тревожит одновременно.       «А вдруг это снова игра? Вдруг он просто делает это, чтобы сбить фокус с разговора?» — пронеслось в голове.       Он резко сжал челюсть, прогоняя эту мысль. Слишком поздно. Она уже застряла внутри, как заноза.       Он посмотрел на Скэриэла. Тот дышал тяжело, как после бега. Щеки его чуть розовели то ли от чужого тепла, то ли от поцелуев. Он не говорил ни слова, только смотрел в ответ — не с вызовом, не с притворной страстью, а с таким взглядом, от которого хотелось поверить в него.       «Он же просто хочет быть рядом. Почему же я снова думаю о фальши?»       И тут он вспомнил. Вспомнил, как спросил однажды, после похорон Эдварда:       — Что ты чувствовал, когда он умер?       И услышал в ответ:       — Не знаю. Как будто исчезла часть меня. Стало пусто.       Джером моргнул. Смотрел в лицо Скэриэла и впервые не сомневался, думал о нем, проваливаясь в сон. Он не знал, куда все это ведет, но знал одно: сейчас он не может отвернуться, и если есть хоть шанс, что это настоящее — он не позволит себе его упустить.       Проснулись они ближе к вечеру. Свет за окном был тусклым, пыльным, как будто день прошел мимо, не потревожив. Все тело Джерома ныло — особенно шея, будто с каждой минутой напоминала, что на ней побывали чужие руки.       Скэриэл лежал лицом к стене, наполовину укрытый одеялом, молча. Дыхание у него было ровное, но Джером знал — он не спит.       — Ты можешь не шевелиться, но ты дышишь как человек, который только притворяется спящим, — проворчал Джером хрипло.       Скэриэл не ответил. Только повернулся и чуть приподнял голову, и с ней — руку. Пальцы неуверенно коснулись его шеи. Джером вздрогнул — кожа была натянута, синяки под пальцами пульсировали.       — Черт, — глухо сказал Скэриэл. Отдернул руку. — Не обязательно играть в партизана-мученика в следующий раз, выучи новые слова. Типа «я не хочу умирать».       — Я подумал, ты больше впечатлишься, если я умру прямо там. Представь, приходит Шерр…       — Охуеть впечатлился, — фыркнул Скэриэл и резко сел, опершись на ладони. Вид у него был как у человека, который ненавидит себя больше, чем весь мир.       — Знаешь, чем это все плохо? — бросил он, не глядя. — Что теперь мне придется быть приличным. Доброжелательным. Вот таким, каким ты хочешь видеть меня, пока этот ужас не пройдет.       — Ой, только не начинай, — Джером перевернулся на бок. — Ты сам вчера вылез из своей ледяной брони и решил, что это не так уж хреново.       — Я был пьян.       — Мы пили чай.       — Разочарование какое-то.       — Извини, — усмехнулся Джером, — в следующий раз накапаю тебе в чай валерьянки.       Скэриэл смерил его взглядом язвительным, но не злобным.       — Ты, Джером, удивительный человек. Вот смотрю, как ты лежишь — и прям не верится, что человек с шеей, как после виселицы, вот так улыбается.       — Это не улыбка. Это судорога.       — Все равно раздражает.       Джером сел, натянул одеяло до груди, словно защищаясь от реакции на то, что собирался сказать дальше.       — Я хочу сказать тебе одну вещь. Только ты должен пообещать — не будешь лезть с расспросами. Не сейчас.       Скэриэл посмотрел на него подозрительно.       — Ненавижу, когда ты начинаешь вот так. Слишком вежливо. За такими увиливаниями всегда какой-то проеб кроется.       — Пообещай, — настаивал Джером. — Просто скажи «ладно».       — Ладно, — буркнул тот, скрестив руки на груди. — Хотя я уже ненавижу все, что ты собираешься сейчас сказать.       Джером посмотрел ему в глаза и выдал:       — Твой любимый Хитклиф тебе не брат.       Скэриэл замер.       Словно слово «брат» отозвалось ударом тока по нервной системе. Глаза медленно сузились. Скулы напряглись.       — Что ты сейчас сказал?       Он не кричал — голос был низкий, тихий. Опасный. Но под этим тоном пряталась не злость. Яростное непонимание.       — Я не хотел использовать это против тебя, — сразу сказал Джером, поднимая руки. — Я… давно знал. Но я понимал, что если скажу — ты взбесишься. Поэтому молчал.       — Откуда?       Скэриэл резко встал, начал ходить по комнате.       — Эй, — Джером поднялся, подошел ближе. — Эй. Посмотри на меня.       Скэриэл не смотрел.       — Я не хотел использовать это. Никогда. Я просто… больше не могу ходить рядом и делать вид, что между нами ничего не требует честности.       Он обнял его. Скэриэл не ответил. Замер, как скованный льдом, и молчал. Слишком тихо для себя самого. Джером чувствовал, как напряжение в нем растет — не ярость, не обида, а невыносимое желание понять.       — Значит… не брат, — протянул Скэриэл. В лице его мелькнуло что-то острое, почти азартное. — И ты решил, что я должен просто… принять это?       — Ты пообещал не донимать, — напомнил Джером.       Скэриэл скривился.       — Обещал не устраивать допрос. Я, может, и не расспрашиваю… вслух. — Он подошел ближе, замер рядом. — Но есть же и другие способы получить информацию.       — Скэриэл…       Тот не ответил. Только наклонился, коснулся губами его шеи, где синяк уже начал чернеть, и чуть скользнул выше — к уху, к виску. Джером вздрогнул. Почти машинально, без ярости, без возмущения, но резко отступил.       — Не надо, — сказал он твердо. Скэриэл замер. — За вчерашнее ты мне должен. Не начинай играть. Не превращай это в сделку.       Скэриэл облизал губу, не отступая. Вид у него был дерзкий, но в глазах — настоящее разочарование.       — Ладно, ладно, не трогаю твою святость, — пробормотал он, делая шаг назад. — Тогда я хотя бы заслужил завтрак?       Джером закатил глаза.       И именно в этот момент Скэриэл потянулся вперед и поцеловал его. Не дразняще, не с вызовом — осторожно, почти бережно. Так, как будто хотел зафиксировать: Джером все еще был с ним. Скэриэл мог коснуться его, и Джером бы не оттолкнул.       Джером выдохнул, закрыл глаза и — он бы хотел сказать, что против воли, но как же он этого желал! — ответил на его поцелуй, прижимая к себе Скэриэла крепко, словно бы получил наконец право мысленно называть его своим.              Он открыл глаза. Скэриэл стоял совсем близко, глаза у него блестели озорно, как будто он обдолбался, и Джером с усилием подавил в себе жалкое желание наплевать на все, упасть перед ним на колени и продать душу этому дьяволу.       — Завтрак будет, — сказал он, отпуская Скэриэла наконец с легким сожалением. — Но ты моешь посуду.       — Сделка, — кивнул Скэриэл. — Если вынесу мусор, расскажешь мне про?..       Джером лишь хмыкнул и первым ушел на кухню.       Теперь они были связаны — не клятвой, не страхом, не телом — а чем-то глубже. Чем-то, что уже не разорвать, даже если попытаться.       Он знал, как это выглядит со стороны: как ошибка, зависимость, но это уже не имело значения.       «Никакому чистокровному я тебя не отдам. Если придется — мы сгорим вместе.»