Heartbeat

      — Минхо, почему ты не соглашаешься? Это идеальный вариант для свадебного путешествия!       — Потому что мы уже обсуждали это. Я не собираюсь играть свадьбу сразу после выпуска из колледжа. Давай хотя бы встанем на ноги для начала, а потом подумаем. К тому же, я всегда говорил: мне не нужен какой-то там официальный статус. Достаточно того, что мы уже столько лет вместе и всё еще не устали друг от друга.       — А как же клятва? В болезни и здравии, и только смерть разлучит нас…       — Эзра, прошу тебя, просто заткнись. Лучше тащи сюда свой тощий зад и помоги определиться с финальным вариантом хореографии.       

***

      Они провели вместе одиннадцать лет. Раньше Минхо даже не поверил бы, что способен на такие длительные отношения. В них не было какого-то сумасшествия, страсти. Скорее каждый нашел в другом то, что искал.       Минхо впервые в жизни был понят и принят таким, какой есть. Без стремления что-то исправить или изменить, без постоянных советов и рекомендаций, как жить и как делать лучше. Он верил, что это и есть любовь: тихая и теплая, как закатное солнце. Впервые встретив Эзру и открывшись ему, Минхо понял: его тихая гавань наконец найдена. И это было всё, в чем он нуждался.       Так они и жили рука об руку, практически не ссорясь. В этом просто не было никакого смысла: Минхо не ревновал, не искал подвоха, да и в общем-то не просил ничего особенного. Было достаточно, что Эзра был с ним честен и открыт. Поэтому, когда он предложил построить дом и жить наконец вместе, Минхо не имел ничего против.              Эзра, который поступил в университет и еще до выпуска устроился в строительную фирму, через пару лет стал одним из самых востребованных архитекторов города: спроектировать собственный дом не составило никакого труда. В нем были учтены все просьбы и запросы, даже самые мелкие. Каждый уголок пропитан воспоминаниями, накопленными за столько лет и хранящимися не только в памяти, но и в сотнях мелочей: фотография, браслетах с фестивалей, кинотеатральных афишах. Проект дома был настолько важен для Эзры, что он работал над ним практически два года, а потом лично следил за строительством и утверждал каждое решение или изменение.       Пока он был занят построением «семейного гнездышка», как сам в шутку называл этот дом, Минхо занимался карьерой. Это был осознанный выбор: оба пришли к выводу, что ему стоило брать от молодости всё, пока есть такая возможность. Сейчас было лучше бросить силы на создание громкого имени в своей сфере, а позже пожинать плоды. Месяцы отсутствия, нескончаемые бессонные ночи, физическое и моральное истощение меркли перед перспективой стать одним из самых молодых и востребованных хореографов своего времени.       И Эзра понимал. Более того, именно он был первым и самым верным фанатом, иной раз часами выслушивая, как восторженно встретили новое шоу или как достал новый танцор. Но у всего была своя цена — и очень скоро Минхо узнал, сколько ему придется заплатить.              Этот бешенный ритм порой выматывал до изнеможения, но именно так он когда-то и представлял свою жизнь: успешную, наполненную знакомствами и яркими событиями. И первое время все действительно было хорошо, пока Минхо не начал замечать что-то странное. Эзра будто стал более отстраненным, чаще пропадал на работе и не всегда отвечал на сообщения и звонки. В этом не было ничего критичного: они оба — занятые люди, у которых кроме друг друга были обязанности, как минимум, перед работодателями. Но холод, что поселился между ними, заставлял задуматься.       То ли от вечной разлуки и постоянного отсутствия, то ли от того, что между ними действительно стало всё сложнее, стали происходить первые ссоры. Из-за каких-то пустяков, как казалось Минхо, но они случались всё чаще и чаще. И фундамент идеального мира наконец дал трещину.              С момента знакомства они были неразлучны. Но спустя годы это словно стало играть с ними злую шутку: проводя время вдали от Эзры, Минхо впервые задумался, а не поспешили ли они с решением связать жизнь друг с другом навсегда? Разъезжая по всему миру, он начал боятся, что загнал сам себя в рамки. Более того, стало казаться, что загнал туда и Эзру, который, в отличие от него, был привязан сейчас к одному месту.       Минхо любил свой образ жизни: танцы; возможность путешествовать и узнавать новое, при этом занимаясь любимым делом; знакомства с новыми людьми; но главное — познание себя. Долгими вечерами размышляя, чего же в действительности он хочет, понимал: всё это — его часть, без которой жить уже не сможет. Если сейчас оставит карьеру и осядет на одном месте — это будет конец. В первую очередь для него. Быть счастливым он просто не сможет.       Но без Эзры свою жизнь Минхо тоже не представлял. Как бы они не бывали временами далеки, даже думать не хотелось, каково это — справляться со всем в одиночку: иногда одного слова любимого человека хватало, чтобы после дня, полного обиды и разочарований, снова поверить в себя. И он любил Эзру. Может быть не так сильно, чтобы полностью отказаться ради него от спланированного будущего, но это и не требовалось. Решение жить так, как сейчас, они приняли совместно, поэтому и возможные последствия принимали оба.       И хотя внешне всё было вроде бы хорошо, Минхо чувствовал: с каждым его отъездом что-то меняется. Едва-едва, для постороннего человека и вовсе незаметно, но он точно знал: их жизнь давно не та, что была раньше. Отпуск в пару месяцев, что дали на работе, решил полностью посвятить любимому человеку и помощи с домом, в котором как раз заканчивался ремонт. Обычно Минхо старался не терять столько времени и в свободное от гастролей время устраивался в студию знакомого или помогал с постановкой хореографий для каких-нибудь исполнителей. Но не в этот раз.              Поначалу все было отлично. Эзра места не находил от радости, Минхо тоже понял, как сильно соскучился по дому и этому неугомонному рядом. Но эйфория от воссоединения после долгого расставания довольно быстро сменилась апатией. Стало понятно, что Минхо с таким укладом хватает всего на пару недель: он просто не может сидеть на месте и почти ничем не заниматься. Снова начались глупые ссоры, которые вспыхивали на пустом месте. Это не было чем-то из ряда вон выходящим — многие пары ссорились, но всё это жутко утомляло обоих. И тогда-то случился, пожалуй, самый важный разговор в их жизни.              — Мне кажется, так, как сейчас, дальше продолжаться не может, — Эзра говорил спокойно, с присущей ему рассудительностью, но глаза выдавали всю боль, что сейчас плескалась внутри.       — Что?.. Что ты имеешь в виду? — Минхо и сам не раз думал об этом, но слышать это от родного человека оказалось слишком страшно.       — Ровно то, о чем говорю: так продолжаться не может. Наш дом готов, но я не буду жить там один. Он построен для двоих, понимаешь? Если надолго оставаться там одному, крепость, в которой мы должны были прожить отведенное нам время и воспитать детей, превратится в темницу. Я этого не хочу. Ни для себя, ни для тебя. Либо вместе, либо… — Эзра не смог закончить предложение, но и без этого было прекрасно понятно, к чему идет разговор.       — Ты хочешь… расстаться? — Минхо не хотел произносить это, но пришлось. Казалось, стоит сказать вслух — и хрупкий мир, еще вчера казавшийся самым прочным, рухнет.              Эзра, всё это время смотревший в окно, резко обернулся и уставился на Минхо отчасти шокировано, отчасти неверяще.              — Что? Такой выход ты видишь?.. Слушай, я не могу потерять тебя, только не так. Минхо, я люблю тебя и планирую еще не один год отравлять своим присутствием твою жизнь. Уже говорил и повторю снова: хочу, чтобы у нас была свадьба, а через пару лет мы задумались о ребенке… Когда оба будем готовы… Это всё, о чем я могу мечтать. Но то, что происходит между нами сейчас, — это не жизнь. Знаю, мы обсудили в самом начале, что для обоих этот вариант наиболее приемлем, но прошло уже пять лет, Минхо. Больше так жить я не могу.       — Но я…              Минхо не знал, к чему они придут в итоге, но понимал: оставить Эзру в угоду карьере и призрачным желаниям будет эгоизмом высшей степени, на который он не способен. Но и отречься от всего, чего добился, и осесть в доме, обзавестись настоящей семьей?.. Он хотел бы этого, правда хотел, но… не сейчас.              — Дай мне год. Один год. Как только мне исполнится тридцать, я покончу с турне, найду стабильную работу в одной из студий и больше не уеду. Мы поженимся и со временем обязательно подумаем о детях. Всего один год, Эзра — и я оставлю прошлую жизнь.       — Обещаешь?       — Обещаю. Поселюсь в этом доме и буду заботиться о тебе, оберегая прошлые воспоминания и создавая новые. Отплачу за все годы, в которые ты был мне верной поддержкой, и стану надежной опорой для тебя. Буду ждать у камина, даже если сильно задержишься, как ты все эти годы ждал меня… Только потерпи еще немного.              Эзра, весь монолог неотрывно смотревший на Минхо, счастливо улыбнулся.              — В конце концов, ты всегда выполнял свои обещания. Так что да, я готов подождать еще немного. Но у меня условие: хочу скрепить этот договор поцелуем на самом верху колеса обозрения, как в наше первое свидание.       — Парк скоро закроется, мы не успеем, — Минхо глупо хихикал, вспоминая ту неловкость, с которой Эзра поцеловал его много лет назад. Сейчас он видел того же уверенного в себе, но паникующего от близости мальчишку где-то внутри стоящего напротив мужчины.       — Да брось, живем один раз. Это того стоит. Каждое обещание, скрепленное на том месте поцелуем, священно.              Наплевав на усталость и дела, они бросили всё и поехали в парк. Был первый день осени — их негласная годовщина, которую никто никогда не праздновал, но о которой всегда помнили. В тот вечер многое показалось Минхо особенным: слишком сладкая сахарная вата; слишком яркий и долгий салют; слишком счастливый Эзра. Всё происходившее напоминало сон…              Сон, ставший самым страшным кошмаром.              Идиллию нарушил сильный — слишком сильный, как и всё в тот день — ливень, из-за которого они решили ехать домой позже обычного. Автобусы, уходившие из парка, были забиты семьями с детьми и молодыми людьми, поэтому Эзра предложил укрыться в стареньком кинотеатре, где крутили что-то из классики немого кино. Они оставили машину дома: хотелось полностью воссоздать атмосферу первого свидания. Такси вызывать тоже никто не решился: играть — так до конца. Поэтому еще два часа они провели на последнем ряду, томно целуясь и греясь в объятиях друг друга, ведь успели промокнуть под дождем.              Когда подошло время отправления последнего на сегодня автобуса, Минхо уже спал. Эзра осторожно разбудил его шепотом и взял за руку:              — Идем, спящая красавица, пора домой.       — Давай еще ненадолго останемся здесь? А потом вызовем такси или завалимся в ближайший мотель. Я так хочу спать… — зевая, пробубнил Минхо.       — Хочу провести первую ночь в новом доме, пока ты снова не уехал. Давай же, милый, не капризничай, иначе мне придется нести тебя на руках.       — Может тогда и в дом занесешь меня? В лучших традициях свадеб…       — Мы пока не успели сыграть ее, но если хочешь… Обещаю, сэр, в наш дом вас доставят с комфортом, чтобы не нужно было идти на своих двоих.              И Эзра засмеялся. Так заливисто и искренне, как никогда до этого. Можно было не бояться, что это кому-то помешает в зале: здесь уже никого не было. Минхо засмеялся в ответ, словно подхватив невидимый вирус. Они смеялись до самой остановки, изредка делая паузу, чтобы отдышаться. В этот миг Минхо отчетливо понял: больше ничего не будет, как прежде. Их жизнь и правда меняется.              Он так сильно вымотался, что уснул сразу же, как сел в автобус. Последние месяцы сильно изнурили организм, поэтому его веки закрывались сами собой, стоило оказаться рядом с теплом любимого человека. Проваливаясь в очередной красочный сон, он видел улыбающегося Эзру, что-то напевающего под нос, и чувствовал аккуратное поглаживание по тыльной стороне ладони, всё еще зажатой в чужой руке.       Усталость окутала его тело и позволила желанной после шумного парка тишине поселиться в голове. Это показалось самым настоящим благословением.              Через полчаса автобус попал в аварию на мосту — и ограждение, которое давно требовало ремонта, не выдержало. Они упали в воду не сразу: несколько минут, пока огромная груда железа качалась в поисках баланса, для некоторых пассажиров стали спасительными. Но не для них. Минхо даже не успел проснуться и понять, что произошло.              В одном Эзра оказался прав: на своих двоих Минхо в их новый дом войти уже не смог.       

***

      — Да, я сразу связался с доктором Нэдом: он подтвердил, что всё сделано правильно. Сынмин, успокойся, не нужно пока приезжать, Минхо спит и едва ли проснется до утра. Я останусь здесь, пока ему не станет лучше, — звонивший явно не был согласен с таким исходом, судя по длинной тираде и потоку наставлений, но Джисон не собирался менять решения. — Хорошо, я буду писать тебе каждый час с отчетом о его здоровье. Теперь могу идти?              Услышав недовольный, но все же утвердительный ответ, наконец сбросил звонок и смог выдохнуть. Сегодня он перенервничал куда больше Сынмина, но пытался этого никому не показывать. Как удачно, что с детства его учили хладнокровно реагировать в ситуациях, где требуется ясность ума и сосредоточенность. Отец с ранних лет рассказывал о своей работе и учил сначала самым простым вещам, необходимым для выживания и спасения других. С возрастом это вошло в привычку и не раз выручало Джисона. Поэтому к моменту окончания академии он лучше других понимал, как стоит действовать в той или иной ситуации, и мог найти решение даже там, где другие его не видели.       Стоило же опасности отступить, эмоции накатывали с двойной силой. Вот и сейчас он опустился в кресло и едва ощутимо затрясся, осознавая, что вообще произошло.              Джисон никогда не хотел навредить Минхо, от одной мысли об этом становилось тошно. Но сегодня он перегнул палку. Две недели мало-мальского прогресса потеряны, и винить в этом, кроме себя самого, некого. Он тяжело задышал, ощущая острую боль в груди. Надо же… Джисон верил, что с приступами покончено, но вот снова будто оказался в точке отсчета его новой жизни. Жизни, в которой его выбросило на обочину, но ненадолго: он сумел добрести до новой цели, хотя и не сразу.       Из-за пережитого опыта он научился прекрасно распознавать сломленных людей и очень хотел им помочь. Как-то его давний друг сказал, что таким образом он исцеляет ту часть собственной души, которая сама нуждалась в этом. Может, так оно и было…              Минхо был особенным. Ему хотелось помочь сильнее, чем кому-то еще, и Джисон знал, что где-то глубоко внутри тот сам об этом мечтает. Но льды, в которые он заключил себя и свое сердце, были толще айсберга, потопившего «Титаник». Всё, что он мог сделать, — это медленно и осторожно согревать эту глыбу собственным теплом, надеясь, что однажды она растает и прежний Минхо, о котором так много рассказывал Сынмин, пробудится от долгого сна.       Еще в первую их встречу Джисон пообещал себе, что будет осторожен — и не важно, сколько времени уйдет. Но сегодня он сплоховал и на долю секунду решил: ничего плохого ведь не случится, если немного надавить в месте, где лед был тоньше. Что ж, прогадал. Трещина от безобидной, на первый взгляд, короткой фразы грозила причинить куда больший ущерб, чем он представлял. Увидев, как Минхо теряет сознание и падает, словно подкошенный невидимым барьером, Джисон запаниковал. Он не хотел этого, правда не хотел…       Скрывать свою вину в случившемся перед другом Минхо и его врачом даже не пытался: вывалил всё, как есть, стоило только начать разговор. Удивительно, но никто его, кажется, в сложившейся ситуации даже не собирался винить. Сынмин сказал, что раньше пару раз ненароком доводил друга до подобного состояния, пока не научился себя контролировать. Более того, он попытался подбодрить Джисона и даже сказал, что с его появлением Минхо будто ожил. Совсем немного, но для человека, знавшего его с детского сада, даже такие минутные проблески эмоций стали заметны. Конечно, он порывался приехать и помочь, если только есть такая необходимость, но Джисон не был готов взглянуть в его глаза так быстро. Сначала нужно было привести в порядок собственное сердце, зашедшееся в бешенном ритме.              Минхо был слишком легким для своего роста, поэтому удержать его в руках оказалось просто даже порядком потерявшему былую форму Джисону. В первое мгновение он даже неосознанно прижал к себе хрупкое тело, решив, что, если начнут падать, так сможет защитить Минхо от возможных последствий. Никто, конечно, не упал, но Джисон не собирался его отпускать. Так и продолжил стоять, сжимая в руках парня и ощущая в районе шеи легкую щекотку от слабого, но стабильного дыхания.       Он никогда не заходил дальше гостиной, поэтому понятия не имел, где находится спальня. На огромном диване как нельзя кстати нашлись мягкие подушки и плед, и Джисон решил, что этого вполне хватит для начала. Только через час, когда все были поставлены в известность о случившемся, а Минхо крепко спал, решился на небольшую экскурсию.              Это слово и вправду подходило больше всего. Ведь то, что увидел Джисон, нельзя было назвать иначе как музеем или выставочным залом. Не хватало только импровизированных ограждений и табличек «Руками не трогать!»       Сложно представить, что здесь кто-то жил. Время словно замерло в этом доме: вместо жильцов на Джисона со стен смотрели фотографии. Если бы не слой пыли, скрывавший рамки, словно полупрозрачная вуаль, Джисон бы постарался рассмотреть их еще ближе, но и так было понятно: с каждого снимка ему улыбалась пара знакомых лиц.       Минхо и Эзра были красивой парой, источавшей какой-то уникальный живительный свет глубоко изнутри. Он понял это еще в тот день, когда впервые увидел их в кинотеатре. Джисон никогда не думал, что любовь может быть настолько притягательной и красивой. Обычно публичное выражение эмоций вводило его в ступор: в своей жизни он старался не размениваться на что-то такое, предпочитая все время посвящать подготовке к службе. Но то, как волшебно выглядела эта пара, заставило на мгновение задуматься, а не потерял ли он кое-что важное? Точнее, даже не попытался найти…              Поняв, что в доме внимания жившего здесь человека удостаивались разве что гостиная, кухня и ванная, Джисон поспешил вернуться к Минхо. Не хотелось, чтобы эти блуждания еще сильнее разозлили его и спровоцировали повторный приступ. Дышать в этом месте было ужасно трудно: его так и не восстановившимся окончательно легким было противопоказано долгое нахождение в таком пыльном и затхлом воздухе, но сегодня Джисон наплевал на все предписания и предупреждения. Умостившись в кресле рядом с диваном, на котором почти мирно спал Минхо, чьи веки лишь изредка подрагивали, он позволил себе прикрыть глаза и на секунду отпустить случившееся.       

***

      — По-моему, я велел тебе убираться из этого дома, — скрипучий голос прорвался сквозь пелену сна.              Джисон распахнул глаза и увидел сидящего напротив Минхо, все еще закутанного в плед, которым он его вчера укрыл. На секунду от осознания этого стало тепло где-то в районе солнечного сплетения, но приятное чувство рассеялось, стоило смыслу сказанного дойти до затуманенного сном мозга.              — Прости, я не мог оставить тебя здесь одного… Это было бы неправильно.       — Нарушаешь приказы хозяина дома? — это могло бы прозвучать грозно, если бы не усталость на лице и безэмоциональность в голосе Минхо.       — Я никогда не следовал приказам, — тут же воспротивился Джисон, — просто выполнял просьбы, не более. В ситуации, когда тебе грозила опасность, я не имел права просто уйти, даже если ты просил об этом.       — Раз уж на то пошло, грозила она мне из-за тебя, — Минхо намеренно выделил последнее слово, чтобы посмотреть на реакцию Джисона. На самом деле ему не хотелось его в чем-то обвинять. Просто было интересно, как этот надоедливый парень начнет отбиваться и выгораживать себя.       — Да, ты прав, и я прошу прощения за то, что позволил себе лишнего. Мне не стоило говорить о… — он запнулся и на долю секунды завис, обдумывая следующие слова, — не стоило поднимать эту тему. Прости меня, Минхо, впредь я постараюсь контролировать то, что говорю, чтобы не спровоцировать плохие воспоминания.              Глаза Минхо округлились, словно у увидевшего свет несущихся на него фар оленя, а слова не складывались в связные предложения. Он верил, что Джисон начнет оправдываться и выставит виноватым во всем его, скорее всего в довесок еще и психом, способным потерять сознание на фоне истерики, обзовет.              — Зачем ты здесь? Неужели Сынмин настолько хорошо платит, что ты готов терпеть пинки и унижения каждый день, лишь бы заработать?              Слова сочились ядом, поэтому Джисон, рассчитывавший хотя бы на недолгое перемирие, поник. Не стоило ждать, что случившееся пройдет бесследно.              — В этом мире не всё продается и не всё покупается. Есть вещи, которые люди делают по собственной воле. Разве твой друг имеет какую-то выгоду от своей помощи?       — С Сынмином мы знаем друг друга с детского сада, наши родители дружили, пока… — голос Минхо дрогнул. Но Джисон знал эту часть их истории и без объяснений. — В общем, слишком много дерьма мы успели хлебнуть вдвоем. Поэтому его мотивацию я могу понять. Не поддерживаю — давно бы пора бросить несчастные попытки вернуть меня к жизни — но понимаю. А ты, Джисон? В чем твоя выгода? Что ты скрываешь?       — Мне нечего скрывать. Единственное, что движет мной сейчас, — желание помочь тебе.       — Врешь…       — На чем основана твоя вера в эту ложь? Думаешь, деньги решают всё? Я уже сказал: мне плевать на оплату, — Джисон говорил спокойно, но тонкая струна терпения с каждым словом натягивалась всё сильнее, готовая разорваться в любой момент. Нельзя было допустить этого снова.       — Не надо пудрить мне мозги. Я может и инвалид, но слабоумием пока не страдаю.       — Ты не инвалид! — ну вот, он впервые закричал в присутствии Минхо. — Даже думать так не смей. Просто ты болеешь, так бывает.       — Как-то слишком долго я болею, не находишь?       — А ты хочешь поправиться? Только честно?              Минхо горько усмехнулся, выдавливая из себя грубое:              — Больше всего я хочу, чтобы ты убрался наконец из этого дома и из моей жизни. Хватит лезть в душу, чертов идиот. Когда ты уже поймешь, что ничего не изменится? Видеть тебя не хочу!              Джисон встал и начал собирать разбросанные вчера вещи. Хотелось уйти молча, дать Минхо время, но у самой двери он не выдержал и обернулся:              — Таким жалким выпадом меня не задеть, моя броня слишком крепка. А ты бьешь наотмашь, как загнанный зверек. Хочешь сделать мне больно? Хочешь прогнать навсегда? Сначала узнай меня и найди уязвимость, а потом бей точно в цель. Может тогда твое желание и исполнится, Минхо.       

***

      — Хочу, чтобы ты разорвал с ним все договоренности и перестал платить за эти жалкие попытки. Хватит с меня этого цирка.       — Я рад слышать тебя, Минхо. Как ты себя чувствуешь?       — Сынмин, ты оглох? Мне нужно, чтобы…       — А мне нужно, чтобы ты ответил на вопрос, — безапелляционно заявил Сынмин. — Твое здоровье — мой главный приоритет.       — Я не в порядке, окей? И все из-за этого идиота. Прошу тебя, Сынмо, убери его из моей жизни, не могу так больше.       — Джисон что-то сделал? Он тебе навредил? Мне приехать? — теперь голос друга звучал взволнованно.       — Я просто хочу, чтобы это закончилось. Он лезет в мою голову, забирается под кожу, заставляет чувствовать… Не хочу этого. Остановитесь и оставьте меня уже в покое! — Минхо кричал то ли от боли, то ли от гнева. — Неужели какие-то деньги стоят того, чтобы ломать меня? Неужели я недостаточно сломан, Сынмин?! Сколько?       — Милый, успокойся. Я не понимаю, о чем ты…       — Сколько ты ему платишь?       — Минхо…       — Ты можешь распоряжаться моим фондом, просто сними деньги и отдай ему их. Просто пусть перестанет приходить — и всё будет кончено!       — Я не плачу ему.              Тишина вдруг ударила по ушам. Они что, сговорились?              — Ты шутишь?       — Я говорю правду, Минхо. Джисону за эти дни никто из нас не платил, клянусь. Уговор был, признаю. Но он сам нашел меня через твоего лечащего доктора.       — Значит оплата будет в конце?       — Да нет же. Никаких денег он не просил. Вообще.       — Тогда что… Ты доверил первому встречному ключи от моего дома? Ты совсем с ума сошел, Сынмин?       — Какие ключи, что ты несешь?! Разве не ты впускаешь его каждый день?       — Джисон сказал, что у него есть ключи на экстренный случай, если я не буду открывать…       — Да нет у него никаких ключей, параноик. Слушай, — Сынмин старался говорить спокойнее, — прости за вопрос, который сейчас прозвучит. Не хочу ворошить прошлое, но мне нужно понять: ты помнишь что-нибудь о том, как… как вас спасли в день аварии?       — Нет, — Минхо хотел бы забыть не только это, — сам же знаешь. Я очнулся уже в больнице.       — Так и думал. Милый, я думаю, все не так плохо, как сейчас кажется. Знаю, тебе больно, но дай этому парню шанс. Ты же мне веришь?       — Тебе верю.       — А я верю Джисону. Попробуй с ним хотя бы поговорить, хорошо? Он хороший специалист и помог многим.       — Не могу…              Очередная пауза, возникшая в разговоре, тянулась слишком долго.              — Я скучаю по тебе. По настоящему тебе. Прошу, верни моего друга.       — Сынмин…       — Обещай, что попробуешь. Я больше не могу видеть на месте своего лучшего друга тень. Ты лишился в тот день многого, но и я потерял друзей. Эзру не вернуть, но я буду бороться хотя бы за тебя.       — Ты знаешь…       — Я знаю, чего бы он хотел для тебя. И это точно не жалкое существование в четырех стенах.              Минхо понимал, что Сынмин прав. Не хотел признавать, но понимал.              — Не могу я жить, словно ничего и не было, когда он пожертвовал собой ради моего спасения.       — Но он не жертвовал…       — Не смей… Ты не был там!       — Не был, это правда, но есть факты. Мы никогда об этом не говорили, чтобы не ворошить прошлое и не множить боль. Ты даже с родителями Эзры не смог толком поговорить, но я был на его похоронах и слышал кое-что о том, что произошло на самом деле. Можешь ненавидеть меня за эти слова, я приму это. Но есть люди, которые знают правду, и они могут рассказать обо всем. Если… Нет, когда будешь готов, я пойду с тобой и буду рядом. А сейчас просто отдохни и успокойся. Мы со всем справимся, как и всегда.              Звонок закончился, а Минхо так и не смог переварить услышанное. Что пытался сказать Сынмин? Кто знает правду? Логика в его словах точно была: сам он никогда не пытался узнать об аварии и том, что произошло в две недели, пока был в коме. Просто поверил в версию о чудесном спасении и самопожертвовании любимого человека, которую придумал в своем воображении…        А еще этот Джисон… Что он скрывает? Почему появился в жизни Минхо? Но главное, придет ли снова?..