День рождения Александра

4 июля 1826 года. Во дворце и в армии все знали, что граф этот праздник не любит. В день "x" весь двор притихал, жизнь замирала. Слуги и подчиненные страшились хоть малейшим словом или делом напомнить шефу жандармов о том, что сегодня не обычный понедельник или воскресенье. Поговаривают, однажды какой-то смельчак спросил, почему же Его Высокопревосходительство так старательно игнорирует эту дату, а на следующий день поползли слухи, что его больше никто и не видел, но что было на самом деле, конечно, доподлинно неизвестно. Однако, даже без всяких дворцовых баек всем было ясно, граф этот праздник не любит. Знал об этом и император, но желание порадовать своего Александра в день его сорокапятилетия взяло верх над традициями и предрассудками. – Ваше Величество, это очень плохая идея. - попытался отговорить государя камердинер. – Не перечь императору. - отрезал Николай. - И передай Александру Христофоровичу, чтобы пришёл ко мне в кабинет через полчаса, а ещё скажи, что у меня для него припасен подарок, который точно придется ему по душе. Николай улыбнулся своим мыслям, явно в предвкушении и сложил руки домиком, оперевшись на них подбородком. – Слушаюсь, Ваше Величество. - вымученно произнес слуга и с поклоном удалился, надеясь, что не на него обрушится гнев главы жандармов. Когда дверь за ним закрылась, Николай быстро написал коротенькую записку и поспешил в свою спальню, чтобы успеть подготовить тот самый подарок. Бенкендорф, получив послание, не сразу понял, по какому поводу всё это, но когда осознание пришло, помрачнел и первый раз в жизни неохотно пошёл в кабинет императора. Дверь была открыта, но внутри никого не оказалось, только записка на столе. "Жду тебя в своих покоях, Саша́". До графа быстро дошёл смысл послания и вот, он уже стучит в заветную дверь спальни его императора. – Заходи. - Романов явно даже не пытался скрыть радость и предвкушение в голосе. Бенкендорф открыл дверь, вошёл и уже собирался спросить, почему вдруг его решили поздравить со столь презираемым им праздником. – Не стой в дверях. Раздевайся и садись на кровать. - Николай сам был в одном, откровенно нетуго завязанном, домашнем халате, а в руках у него был внушительный моток плотных красных верёвок. – Вот так сразу, Ваше Величество? Вам известно, что я не жалую суматохи вокруг этого, так называемого, праздника и думаю, что не стоит...- граф покосился на веревки, но его быстро прервали. – Александр, я приказываю тебе раздеться, сесть на кровать. Сейчас я завяжу тебе глаза, твоя задача просто молчать и не двигаться. Если будет много лишних рассуждений, рот тебя я тоже чем-нибудь завяжу. Бенкендорф повиновался, быстро снял всю одежду и сел в ценр кровати, разведя ноги и, вспомнив верёвки, завел руки за спину. – Какой ты сообразительный, Саша́. - император подошёл сзади, залез на покрывало и накинул полоску плотной ткани на глаза своему жандарму. Вскоре граф почувствовал, как верёвки оплетают всё эго тело, перехватывая руки, ноги, красиво обходя грудь, спускаясь к талии и бёдрам. Потом что-то тяжёлое заскребло по полу. Николай двигал какой-то предмет к кровати, оставляя его прямо перед Александром. Узел на повязке ослаб и она была бережно снята лёгкой юношеской рукой. Первое, что увидел граф - это был он сам, а точнее - его отражение в зеркале, которое любезно придвинул его император. – Вы решили меня самого завернуть мне же в подарок? - поинтересовался Александр, рассматривая многочисленные узлы и замысловатые узоры из верёвок. – Я приказывал молчать. Будь добр слушаться. - ласково пропел Николай, поглаживая открытые участки тела графа, вызывая дрожь на спине. Бенкендорф просто кивнул, он решил повиноваться и посмотреть, что же придумал для него его император. Романов вылил на пальцы немного масла и растёр его в руках, чтобы согреть. Он приблизился к связанному Александру, который уже начал догадываться, что будет происходить. От осознания по телу разбегалось покалывающее возбуждение и непривычное ощущение страха неизвестного. – Вначале может быть немного больно, Саша́. - заботливым голосом начал император. Он повёл рукой по позвоночнику, стимулируя эрогенные зоны, ладонь оказалась между ног жандарма и Николай ввёл один палец. Бенкендорф прогнулся и шумно выдохнул через нос. Ему захотелось застонать, попросить своего императора добавить ещё один палец, двигать ими активнее, посылая по всему тему волны головокружительного возбуждения, но было нельзя. Он насаживался, как мог, двигал и тёрся бёдрами, а с члена закапала смазка, оставляя влажные пятна на бархатном покрывале. – Я вижу твоё желание, Сашенька, и восхищаюсь твоей выдержкой. Свою награду ты ещё получишь, а сейчас сиди спокойно и посмотри наконец в зеркало. - Романов проник пальцем глубже, легонько надавливая на стенки и, найдя простату, стал двигать быстрее и немного грубее, вызывая стоны и всхлипы Александра. Бенкендорф пытался не совершать лишних движений, но бёдра сами подавались навстречу уже двум длинным и ловким пальцам его императора, которые двигались столь умело и, как бы дразня и распаляя его ещё больше. Он сфокусировал затуманенный взгляд и посмотрел на своё отражение. Красные верёвки плотно прилегали к телу, лицо раскраснелось, рот был приоткрыт, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а корпус был наклонен чуть вперёд с лёгким прогибом в пояснице. Это делало позу какой-то развязной и графу было сложно узнать самого себя. Однако сейчас до этого не было никакого дела. Хотелось только, чтобы его император позволил двигаться и говорить, ведь Александр уже был готов умолять своего императора лишь об одной единственной милости. – Тебе нравится, Сашенька? Может, хочешь попросить что-нибудь? Только давай, как следует, хорошо? - глаза Романова сверкнули, он замедлился и трение пальцев стало более тягучим и мучительным, подушечки исследовали каждый миллиметр и нещадно давили на особо чувствительное место. – А... Мне очень нравится, Ваше Величество... Прошу вас, давайте побыстрее... Я так больше не могу, мне очень хочется... - Бенкендоры опять задвигал бёдрами, зная, что это запрещено, но возбуждение и желание было слишком сильными. Он сходил с ума от мысли, что юный император своими гибкими пальчиками заставляет его стонать и молить, стоя на коленях. От каждого нового толчка пах всё больше наливался тяжестью и вязкой болью, которая становилась нестерпимой. – Чего бы тебе так хотелось? Ну же, просто попроси и я всё для тебя сделаю в твой праздник. - император говорил это куда-то в шею Александра, обжигая её. – Я хочу... Я умоляю тебя, Коль... Я хочу кончить. Граф не слышал, как это сказал, он только смог уловить усмешку на лице своего императора, а потом просто растворился в ощущениях. Романов двигал пальцами с такой скоростью и силой, что на мир Александр смотрел, словно через цветное стекло, а потолок спальни превратился в звёздное небо. После нескольких, сделанных особенно с толком, толчков и тихого шёпота на ухо "можно", граф с громким стоном кончил так, что испачкал зеркало, из которого на него смотрел распаленный, уставший, обтянутый красной паутиной шеф жандармов. *** – Ну как тебе? - Николай последовательно развязывал узлы, а затем лег рядом со своим Александром, водя пальцами по местам, где верёвки натёрли кожу. – Я поражён, Ваше Величество. Такой подарок мне действительно по душе. – Тогда ты можешь получать его в любое время, когда только пожелаешь. – Я желаю, чтоб в следующий раз во мне побывали не только твои чудесные пальчики.