Над нами только мы

Лезвие входит в живот Гурена — ровно, будто по зову чего-то древнего и безысходного. Без колебаний. Без слов. Меч не дрожит, как не дрожит и моя рука — словно не я, а сама смерть решила все за нас. Это Синдзюку. Это война. Естественно убивать без оглядки. Все идет как должно: ярость, долг, мертвая решимость. Я крепко сжимаю рукоять — а в груди ничего, кроме звенящей пустоты. И вдруг — шаги. Быстрые. Безрассудные. Слишком легкие для врага. Слишком знакомые для воспоминания. Слишком живые для сна. Я оборачиваюсь — молниеносно, на инстинкте, как делают только вампиры, выросшие на страхе. Готов ко всему. …Но не к нему. В поле зрения врывается силуэт — человеческий, но сияющий. Не от света — от памяти о нем. Тот, кого я хоронил в себе сотни раз. Кто приходил каждую ночь, чтобы исчезнуть на рассвете. Кого я люблю — и кто всегда таял прежде, чем успевал стать реальным. Юичиро. И время… Исчезает. Все выворачивается наизнанку — в груди, в горле, в памяти. Мир трещит по швам, как лед под ногами. Я не успеваю среагировать. Не хочу. Твой меч входит в мою плоть — не смертельно, но ощутимо. Даже боль не умаляет оглушительного удара сознания. Наши глаза встречаются. И только это — и есть. Не битва. Не клинки. Не кровь. Ты смотришь на меня — не мигая. Молчишь. А я замираю, будто весь мой век сводился к этому взгляду. Каждую ночь я ждал тебя. И каждое утро терял. Просыпался в Сангвинэме с мокрыми щеками, сжимая пустой воздух — так же, как сейчас сжимаю пространство вокруг твоего тела, не веря, что ты рядом. Но ты дрожишь губами: — Ты?.. И все рушится. Это не сон. Не обман. Не мираж. Не греза умирающей души. Это ты — с мечом в руке и глазами, как прежде. Как всегда. И в этот миг я понимаю: я больше не хочу быть братом. Не хочу спасать. Я хочу тебя. Всего. Каждую часть. Порезанную, сломанную, уставшую… С твоим гневом. С твоим теплом. С твоим сердцем. Хочу быть тем, кто держит — не спасает. Тем, кто любит — не защищает. Тем, кто дрожит рядом, если надо, но остается. Да, я хочу тебя. И уже ничего не будет, как прежде.

***

Потолок. Серый — как тень на воде. На коже — липкий след сна, густой, будто утро после шторма. Микаэла открыл глаза. Первое, что почувствовал — не легкость, не тепло, а тяжесть. Слепую, оседающую, сжимающую горло. Второе — тело Юичиро, прижавшегося спиной к нему. Юи спал. Тихо, тревожно. Мика не сразу понял, дышит ли он. Пальцы сводило от желания коснуться, проверить, убедиться — но он не посмел. Не имел права. Юичиро выдохнул. Потом еще раз. Слишком осознанно. Проснулся. Все-таки проснулся. И остался рядом. Но все же… все же. Микаэла осторожно приподнялся, высвободил руку из-под его тела. Почти не дышал. Каждый сантиметр между ними был натянут, как сухожилие. Он чувствовал — Юи не спал. Просто лежал. Притворялся. И это было страшнее всего. «Ты зверь. Слетел с цепи. Давил. Врывался как в последний раз, будто хотел уничтожить, а не быть рядом». «Он дрожал. Звал тебя по имени. Терпел, а ты…». Слишком сильно. Слишком грубо. Слишком похоже на жажду крови. Микаэлу трясло. Он видел, как Юи выгибался, цеплялся за простыню, задыхался — моля не словами, а кожей, телом, короткими рваными вдохами. А он продолжал. Словно это было уже не про любовь. Словно хотел доказать — никто больше не прикоснется. Никто не заберет. Никто не важен. Только он. А если бы не остановился? Если бы кровь снова позвала сильнее, чем разум?.. Мика вжал ладони в голову. Потом поднялся — на ватных ногах, будто не после сна, а после боя. Внутри все звенело: от стыда, от страха, от той одержимости, что разрасталась в нем, как огонь под кожей. Он оделся молча. Юи не шелохнулся. …Или сделал вид, что не шелохнулся. Мика обернулся. Тот лежал, отвернувшись к подушке, с оголенными плечами. Спина тонкая, беззащитная. На коже — следы его пальцев. Глубокие, безжалостные. Он помнил, как держал. Помнил, как вжимал. И сердце сжалось — больно, до спазма. «Он простил тебя. Но это не значит, что забыл. И не значит, что простишь сам». Микаэла подошел. Наклонился, почти коснулся губами его волос — и остановился. — Прости, — сказал тихо. Так тихо, что сам едва расслышал. — Я не хотел… Он не договорил. Не знал, чего именно не хотел. Сделать больно? Или хотеть настолько, чтобы потерять себя? Мика ушел. Дверь закрылась мягко. За ней — влажный утренний воздух, соленый, туманный, свежий, будто мог исцелить. Он ступил босыми ногами на доски веранды и замер. Океан дышал медленно. Ветер тянул за волосы. Вдали, на грани между ночью и небом, рождался день. Микаэла втянул воздух. На языке — соль. И привкус Юи. «Ты хотел его с той самой встречи. Тогда, в Синдзюку. Когда он смотрел на тебя. Когда произносил твое имя». «Хотел до боли. Жадно. Всепоглощающе». Мика спустился с веранды, не оборачиваясь. Дом остался позади. Юи — позади. А он ушел «на разведку». На самом деле — убежал. От того, что сжирало изнутри. От голода. От себя. От желания, которое больше не в силах был держать в узде. От Юи, которого так сильно хотел. И с той встречи — не переставал.

***

Меч выходит из моего тела — плавно, как игла из нерва. Все стихает. Твое тепло уходит, и я, пошатываясь, смотрю, как ты отводишь клинок. Но тело… больше не слушается. Резкий толчок — и меня отбрасывает. Земля исчезает из-под ног. Мир дергается, как пленка, что вот-вот порвется. Все ощущения обрываются — будто сама реальность споткнулась. Я качусь по грязи. Камни рвут кожу, в плечо впивается что-то тупое, в живот — удар. Но боли нет. Только онемение. Полное. Глухая пустота в теле — и оглушительный крик внутри. Тишина снаружи — и ревущий шторм в душе. Перед глазами — лишь одно: твои изумрудные глаза. Знакомые. Родные. Невозможные. И голос. Тот самый: — Ты?.. Как шепот Бога. Как зов того, кого я хоронил каждый день. Я поднимаюсь. С трудом — но будто не замечаю усилий. Двигаюсь как во сне, как марионетка. И смотрю прямо на тебя. Не на поле боя. Не на других. Только на тебя. К лицу приливает кровь. Я не знаю, отчего. От боли? От стыда?.. Нет. Знаю. От переизбытка чувств. Но там есть и другое — глубже, горячее. Желание. Жажда. Не крови. Не спасения. Не прощения. Желание тебя, Юи. Души. Тела. Взгляда. Движения. Вдоха. Целиком. Ты повзрослел. Чертовски повзрослел. Красивый. Высокий. Сильный. Настоящий. И даже в этой чертовой армейской форме, которую я должен ненавидеть — потому что она их, потому что они забрали тебя у меня — даже в ней ты… Самое прекрасное существо на свете. …Но… Кто это рядом с тобой? Парень? Девушка? Неважно. Они рядом — и этого достаточно, чтобы убивало. Ты больше не один. Теперь у тебя есть новая семья. А я?.. Ты забыл меня? Юи, скажи… ты правда ушел вперед, пока я все еще жил прошлым? Ты даже не представляешь, какими были ночи в тишине Сангвинэма. Как холод стекал по венам, как твое имя застывало на губах. Голод. Отчаяние. Попытки не сойти с ума от жизни, где нет тебя… Я дышал тобой, Юи. Одним лишь тобой. Но нет. Ты не забыл. Ты плачешь. Ты смотришь на меня, даже когда зовут другие. Не отводишь взгляд. Ты плачешь из-за меня. Боже… Как же я хочу стереть твои слезы. Губами. А потом… заставить тебя плакать снова. Но уже для меня. От желания. От наслаждения. От любви, которую ты не забудешь, даже если я умру. И вот — Ферид. Угроза. Скользкий, мерзкий голос. Мгновение — и тело реагирует само. Хруст. Я отсекаю ему руку. Без жалости. Без страха. Я убью любого, кто осмелится прикоснуться к тебе. Даже если после умру сам. Но это неважно. Ты здесь. Я подхватываю тебя на руки — не как брата. И уже не смогу как брата. Так берут тех, кого хотели всегда. Кого берегли в мыслях, в снах, в тишине между боями. Так прижимают тех, ради кого дышат. И пусть это неправильно. Пусть дозволено только между мужчиной и женщиной… Мне плевать. Мне не стыдно. Я слишком долго ждал. Слишком долго держал это внутри. Ты в моих руках — и по телу бежит ток. Будто я касаюсь самой молнии, к которой не прикасался вечность. Это слишком, Юи. Слишком сильно. Слишком поздно. Слишком больно. Но, черт возьми… Ты — мой.

***

Он шел, не разбирая дороги. Сначала под ногами хрустел песок. Потом стал влажным. Потом и вовсе исчез — утонул в глине, вязкой и холодной. Это был уже другой берег — с грубыми камнями и колючей травой. Микаэла не замечал. Или не хотел замечать. Просто шел, пока ступни не начали ныть, а горло — саднить от ветра. Солнце поднялось из воды, щурясь над горизонтом. Воздух был густой, будто молоко с солью. Небо и море сливались в один светлый монолит, и от этого казалось — все зыбко. Даже он сам. Мика остановился только тогда, когда увидел ее. Спасательная вышка. Старая, с облупленной краской, одинокая, как обугленный зуб на краю утопающего мира. Он не думал. Просто взобрался наверх, сел, закинул руки на колени и уставился вперед. На океан. Здесь, на этом самом берегу, Юи впервые открылся ему. Себе. Здесь все и началось. Словно отсюда — отсчет их новой жизни. Может, если смотреть достаточно долго… океан ответит? Но ответа не было. Только волны, разбивающиеся о берег, и ветер, что трепал волосы, словно хотел сорвать с него остатки человеческого. Мика провел ладонью по лицу. Пальцы — холодные, как чужие. «И вот ты снова стал чудовищем, Микаэла. Прямо как тогда, в Синдзюку. Когда ревность пересилила все — даже любовь». Он помнил. Юи — Серафим. Крыло из тьмы. Шиноа, упавшая перед ним, дрожащая, но не отступающая. Она пыталась остановить его… но не могла. Никто не мог. И Микаэла встал между ними. Не ради нее. Ради него. Он не мог позволить Юи убить кого-то — даже в этой изуродованной форме, даже против воли. Потому что Юи бы не пережил. Потому что это сломало бы его. «Ты знал это. Поэтому и выбрал самопожертвование». Когда все закончилось, Юи лежал без сознания — живой, целый. А Шиноа… склонилась над ним, гладила, как будто имела право. Не как друга. Как — возлюбленного. Остальные столпились вокруг, обсуждая. Решая его судьбу. А он — не знал. Не видел. И все равно… «Почему ты позволял им быть рядом, Юи? Неужели не замечал, как они пользуются тобой? Почему их забота считалась правильной, а моя — нет?». Микаэла не ненавидел Шиноа. Он просто хотел стереть всех, кто прикасался к Юи. Всех, кто возомнил, что принадлежит его свету. Мика был готов умереть за него — и одновременно уничтожить весь мир, лишь бы оставить его себе. Он уже тогда понимал: проигрывает. А потом — тот день. Нагоя. Несколько отрядов Лунного демона. Бой вот-вот начнется. Юи снова без сознания. Снова — в чужих руках. Шихо держал его, будто это имело смысл. И Микаэла сорвался. Он не помнил, кого тогда остановил, кого едва не разорвал. Не видел лиц. Только Юи. «Ты не должен быть в чужих руках». …И заброшенный магазин. Юи сидел напротив — бледный, упрямый. Долго уговаривал: выпей. Стань вампиром. Живи. Он разрезал себе руку и молча протянул ее. Мика сорвался с места. Не смог больше сдерживаться. Впился в шею — не в запястье, ближе, глубже, почти яростно. Будто хотел слиться с ним, забраться под кожу, раствориться до тишины. Кровь хлынула — тёплая, сладкая. Слишком сладкая. Он пил не кровь. Он пил его жизнь. Его доверие. Его тихое «я твой». И в этом «я твой» была вся боль их разлуки. …Потом — машина. Дорога к аэропорту Нагои. Юи потянулся к нему — неуверенно, будто боялся быть оттолкнутым. А Микаэла перехватил, вжал в себя, будто не собирался отпускать никогда. Первый поцелуй. Нежный, но не робкий. Он стал домом. Надежда. Мика тогда сказал, что они сбегут. Что он защитит. Что у них будет что-то настоящее. «Ты дал ему обещание. Ты поклялся — не причинять боли». А вчера… Те самые руки, что когда-то обещали защиту, вжимались в бедра до синяков. Он говорил грязно. Рыча, царапая, двигаясь, будто мстил всему миру — через него. Юи кричал. Просил. А Микаэла слышал только ревность — гулкую, как кровь в ушах. Остановился. Поздно. Юи дрожал. А потом… обнимал. Шептал, что все хорошо. Мика не забыл ничего. Ни поцелуя в лоб. Ни этого едва слышного «я с тобой». «Ты плакал в его плечо. Шептал, просил прощения. А он гладил тебя по волосам и говорил, что любит. Но ты сам в это не веришь, Микаэла». Микаэла снова уткнулся лбом в колени. Он готов был броситься обратно к дому. Бежать по берегу до исступления. Ворваться внутрь, схватить Юи — и держать, пока не побелеют пальцы. Шептать еще тысячу извинений. …Но страх. А вдруг он ушёл? Сбежал? Понял, что ошибся? Мика боялся встретиться с ним взглядом. Боялся увидеть там холод. Или жалость. Или — пустоту. И этот страх жил внутри, как нож. Глухо. Постоянно. «Ты не уверен, что достоин его любви. Не уверен, что поступил правильно, когда вы сбежали вместе. Не уверен… есть ли у тебя вообще право быть рядом с ним — особенно после вчерашнего». Он смотрел на океан, пока тот не начал растворяться в утреннем тумане. Словно хотел, чтобы вместе с ним исчезли и страх, и вина. Ветер бил в лицо, перебирал волосы — мягко, почти ласково. Не так, как вчера — с болью, злостью, рвущей изнутри. И впервые с тех пор, как они убежали, с тех пор, как поверил в «потом», Микаэла подумал: а есть ли у них вообще будущее? И если есть… …останется ли в нем место для него?