Над нами только мы

Юичиро просыпается в тишине. Она не пугает. Напротив — согревает. Живая, как дыхание дома, который больше не угрожает, не давит, не прячет тени по углам. Сквозь приоткрытые шторы в комнату просачивается медовое золото рассвета. Лучи скользят по полу, крадутся по ковру, цепляются за простыни и за взъерошенные пряди на подушке. Юи дышит глубоко. Впервые — не чтобы прогнать боль, а чтобы удержать момент целиком. До самой последней крупицы. Он поворачивает голову. Рядом — дыхание. Ровное. Теплое. Близкое. Мика спит, лежа на боку, лицом к нему. Губы чуть приоткрыты, тени от длинных золотистых ресниц дрожат на щеках, словно крылья мотыльков. Юи смотрит. Просто смотрит. И в груди медленно поднимается тепло — сначала легкое, как пар над чашкой чая, потом щемящее… И наконец обжигающее. Он хочет остаться. Не просто выжить. Не просто держаться из упрямства. А жить. Рядом. Каждое утро. Каждый день. Не ради долга и не по привычке. А ради себя. Ради Мики. Ради этого света, который впервые осел в груди… Юи тихо поднимается, стараясь не разбудить его. Ступает босыми ногами по прохладному полу и выходит из спальни — туда, где все так же спокойно и уютно. Открывает старый шкаф. Скрип петель — знакомый, почти приветливый. Протягивает руку внутрь и нащупывает ткань — грубую, потертую, выстиранную десятки раз. Военная форма. Его. Та самая, в которой он был солдатом. Другом. Бойцом. Героем. Целью. Мишенью. Он вытаскивает ее, держит в руках как привидение прошлого. Форма будто стала больше… или это он сам уменьшился? Слишком широкая в плечах, слишком тяжелая в сгибах. Казалось, прежний Юичиро растворился, оставив только оболочку. И вдруг — щелчок памяти. Что-то твердое в нагрудном кармане. Юи запускает пальцы внутрь — и вытаскивает… Металл. «Dust & Bones». Небольшой значок с потертой эмблемой пост-панк группы, которую он слушал еще на гражданке. В наушниках, в классе — под крики учителя, на крыше — пока Шиноа не приходила со своими колкими шутками. Под подушкой — когда одиночество сдавливало тисками. Он продолжил слушать даже после того, как Гурен зачислил его в отряд, наплевав на устав. Любопытного Йоичи не проведешь… Он протянул значок тогда молча, а потом добавил, чуть смущаясь: — Это чтобы хоть что-то было… от нас. — «От нас»?.. — М-м. Остальные не сказали бы вслух, но… они тоже хотели тебя порадовать. Просто я… решился. — М-м… Спасибо. Это… мило. Юи улыбается. Непривычно. Грустно. Но по-настоящему. Пальцы сжимают значок — не до боли, но так, будто он может выскользнуть. Как же он тогда ничего не понял? Не почувствовал?.. Воспоминания оставались свежими. Как его отстранили от службы за нарушение приказа. Командная работа его не волновала — он хотел лишь мстить. Жил этим. Жил болью. Жил смертью своей семьи. В тот день он остро ощутил: за гранью отмщения — пустота. Одинокий мальчишка, сотканный из желания исчезнуть. Чтобы больше не было так стыдно. Так больно. За то, что сбежал. За то, что не забрал Мику с собой из того проклятого города. И именно тогда в его жизнь ворвались Шиноа и Йоичи — как снег на голову. Наглые. Шумные. Раздражающие. Но вместе с ними вернулось то, что он давно похоронил. Надежда. На выбор. На возвращение. На возможность быть не одному. Юи помнит. Все. Как Шихо поначалу раздражал, а Мицуба казалась холодной. Как они ссорились, спорили, а потом начали понимать друг друга даже без слов. Как Гурен сказал: «Живи ради них». И он пытался. Изо всех сил. А еще… Ашурамару. Как впервые назвал его своей семьей — не сгоряча, а осознанно. Прямо в лицо. И демон посмотрел на него по-новому. Почти серьезно. Почти с уважением. Для Ашурамару семья всегда значила не близость и не любовь, а обладание. Свое. Его. Навеки. Но даже он не стал исключением. Потому что мысли все равно возвращались к… …Мике. И взгляд. И сердце. Юи любил своих друзей — светло, рьяно, до самозабвения. А они… чувствовали иначе. Иначе смотрели. Иначе ждали. Он думал, они семья. А оказалось… все это время он был для них чем-то другим. Их светом. Их тенью. Их болью. Их желанием. И все же память не болит. Не жжет. Не колет. Она греет. Они не были врагами. Просто — другими. И это тоже любовь. Просто не та. Не его. Юи снова смотрит на значок, сгибает пальцы и прячет в карман — домашний, не военный. И отпускает. Не забвением — принятием. Он не слышит шагов, но в дверном проеме замирает тень — Микаэла. Тот пришел позвать его на завтрак, но вдруг застывает… Смотрит на улыбку — мягкую, настоящую, адресованную не ему. На пальцы, что гладят ткань не как солдат форму, а как человек — память. Словно в этой потертой материи осталось не тепло войны, а что-то личное. И значок. Маленький, блестящий. Чужой. Подаренный другим. С историей, которой он не знает. Что-то внутри него откликается мгновенно. Острым, тихим уколом — как нож без силы, но до кости. Микаэла не злится. Просто… ревнует. Не к прошлому, а к тому, что все еще живо. Он понимает: Юи не уходит в прошлое. Он прощается с ним. Закрывает двери. Собирает себя по частям. Мика знает: ему нужно время. И он даст его. Но все же стоит. Ждет. Не может войти. И в этой паузе — что-то зреет. Невидимое. Но уже на грани.

***

Юичиро наблюдает за ним весь день. Молча, почти крадучись, словно боится спугнуть хрупкое спокойствие, которое с утра легло между ними. Мика стоит у плиты — уже не завтрак, скорее обед. Он неторопливо режет овощи, сосредоточенный и аккуратный. Несколько прядей выбились из-под заколки, падают на скулы, и он сдувает их коротким, почти детским движением, не отрывая взгляда от ножа. Все в нем — как старая мелодия, которую узнаешь по первым аккордам, даже если не слышал годами. Юи ловит себя на том, что хочет подойти. Просто дотронуться ладонью до его спины — между лопатками — и сказать: «Я здесь». Не из долга, не из страха, а потому что по-настоящему хочет. Он не сразу осознает, как легко стало дышать за последние дни. Как тянет говорить. Смеяться. Делать. И все это стало возможным благодаря Мике. Без слов, без давления, без условий. Он просто ждет — и этим дарит право на выбор. Юи вспоминает его голос. Ночнойм шепот: «Ты прекрасен». Тогда темнота укрывала их, а тело отзывалось стыдом, страхом, сомнением. Он не верил. Но теперь… хочет. Хочет начать верить. Пусть медленно. Пусть с осторожностью. Он не знает, как правильно быть рядом. Как любить, не ломая и не требуя. Но теперь точно знает, ради кого хочет учиться.

***

Вечер. Солнце тает за кронами, в воздухе — прохлада, вплетенная в запах листвы и дыма от догорающих углей. Они сидят на веранде. Не касаются друг друга, но ближе, чем когда-либо. Микаэла тихо говорит о погоде — обыденно, спокойно. Его голос ровный, но Юичиро слышит в нем едва уловимое напряжение. Не может объяснить — просто чувствует эту тонкую, натянутую струну струну между ними. Юи тянется первым. Сначала — как бы невзначай, легким касанием. Потом — смелее. Подвигается ближе, кладет голову ему на плечо. Слушает дыхание. Осторожно касается пальцами груди — будто спрашивая разрешения. Потом поднимает взгляд. — Я хочу… — голос срывается, но он упрямо продолжает. — Хочу сделать тебе приятно. Мика замирает. Не как обычно — в его теле что-то пружинится, собирается в ком. Он поворачивается. Глаза скрыты полутенью, губы дрожат едва заметно. — Почему?.. — медленно. Слишком спокойно. — Почему именно сегодня? Юи моргает, на миг теряет опору. И вдруг — вспышка: утро. Шкаф. Форма. Значок. Он думал, что был один. Но… — Ты продолжаешь вспоминать о них? — голос Мики глухой. В нем нет упрека, нет обвинения — только тихая. затяжная боль. Та, что не прячется за ровной интонацией. Юи не отводит взгляд. Не прячется. Дышит часто. Говорит медленно, честно: — Да… Вспоминаю. Он кивает — будто самому себе: — Они были рядом. Были частью моей жизни. Частью того, кем я стал. И, наверное, еще долго будут… в памяти. Пальцы сжимаются в кулаки на коленях, потом он выдыхает. Тянется к Мике, берет его ладонь и подносит к губам. Целует — не прося, не оправдываясь, а клянясь: — Но когда я думаю о настоящем, я думаю о тебе. — Когда мне страшно — я ищу тебя. Когда мне тяжело — вспоминаю, как ты улыбаешься во сне. И мне снова хочется жить. — Это не побег. Не попытка забыться. — Это выбор. Я выбираю тебя. Каждый раз. Каждый день. Он сглатывает. В голосе дрожь — не от слабости, от хрупкости момента. Он говорит так, как будто не умеет — но уже не может молчать: — Я хочу, чтобы ты знал: я здесь не потому, что мне больно. — Я с тобой не потому, что мне больше некуда. — Я с тобой — потому что ты мой дом. — Потому что я люблю тебя так, как никого раньше. Юичиро срывает дыхание — глухо, почти в себя: — И, блять, если я это сейчас не скажу — я с ума сойду. Мика закрывает глаза. Медленно выдыхает — словно отпуская то, что держал годами. Плечи дрожат, тело не слушается. Когда он поднимает взгляд, в глазах пульсирует огонь. Не гнев. Не сомнение. Страсть. Голод, подогретый страхом потерять. — Тогда… докажи, — его голос хриплый, сорванный, почти нежный. — Только не жалей. Не прячься. Не делай это из долга. Он подается ближе: — Будь со мной. По-настоящему. До конца. Без остатка. Юи наклоняется. Касается губами его ключицы. Потом ниже. Медленно. Осторожно. Как будто впервые по-настоящему верит, что имеет право. Сегодня он не берет — он отдает. Боль, растерянность, благодарность, любовь… Все выливается в прикосновения, в дыхание, во взгляд. Это не искупление. Не «прости». Это — «я с тобой». И «я — твой». Мика под ним натянут, как струна. Потом — выдыхает с дрожью, вплетает пальцы в его волосы, тянет к себе. Его голос низкий, горячий, сорванный: — В комнату. Сейчас. Я хочу тебя. Всего. — Чтобы ни одной мысли… — О них… — Не осталось.

***

Они снова в спальне. Воздух теплый, пропитанный солью моря и дыханием желания. Сумерки легли мягким пологом, и единственный свет — отблески камина в углу. В их мерцающем пламени кожа Микаэлы будто горит. Он сидит на краю кровати, напряженный, словно зверь, сорвавшийся с цепи, но все еще сдерживающийся от прыжка. Его взгляд цепляется за каждое движение Юичиро — жадно, с болью и отчаянным страхом потери. Юи стоит перед ним на коленях — в одних шортах, с растрепанными волосами, блестящими глазами. В нем — доверие. В Мике — шторм. — Сними, — голос Микаэлы срывается на глухое рычание. — Покажи мне, что ты здесь. Что ты мой. Что не уйдешь. Юи медлит, не из страха — просто все внутри дрожит. Он тянет ткань вниз, открывая кожу, и знает: это не про стеснение. Это про жар. Про любовь, а не подчинение. Мика проводит по нему взглядом — будто хочет запомнить каждую деталь, выгравировать в сердце. — Ты прекрасен, — его голос дрожит от напряжения. — Так прекрасен, что мне страшно. Он подается вперед, касается губами живота, груди. Пальцы замирают на бедрах. — Подойди ближе. Я хочу, чтобы ты… Юи подползает. Мика встречает его рукой, вплетая пальцы в волосы: — Смотри на меня, когда берешь в рот. Не отворачивайся. Мне нужно видеть тебя. Видеть, что ты — мой. Юичиро слушается, чувствуя, как пульс стучит в горле. Берет в рот головку, проводит языком — и сразу слышит, как из Микаэлы вырывается глухой стон. Дыхание сбивается, рука задает ритм, диктует темп: — Ты сводишь меня с ума… — голос дрожит, становится хриплым. — Мой красивый мальчик, на коленях передо мной. Ты даже не представляешь, насколько, Юи. Он вздрагивает, шепчет: — Чувствуешь, как я пульсирую у тебя во рту? Это все — ты. Только ты. Юи охватывает озноб, сердце колотится. От удовольствия. От слов. От того, как звучит в них жажда — его жажда, отраженная в другом. — Боже… — Мика прикусывает губу. — Ты — огонь. Как же ты сводишь меня с ума… Когда смотришь вот так… я теряю голову. Он не выдерживает. Срывается с губ Юи, едва удерживаясь на грани, но не отпускает. Пальцы цепляются крепче. В голосе появляется надлом — тот, что копился и грыз изнутри: — Когда ты был с ними… я пытался быть спокойным. Делать вид. Но внутри… — он осекается, глухо усмехается. — Я сгорал, Юи. Каждый раз, когда ты говорил не со мной. Когда смотрел не на меня. Юи поднимает взгляд. В глазах вспыхивает искра — не только шока, но и чего-то иного. Острого, как рана. Мика резко притягивает его, целует — почти грубо, рвано, будто все еще борется с собой. — Не думай о их. — говорит низко, твердо, и каждое слово врезается под кожу. — Только обо мне. Только я… Он обрывает фразу. Внутри все трещит по швам. — Перевернись,— говорит низко, твердо, в голосе — едва сдерживаемый зверь. — Я хочу тебя. Юи замирает. Ловит взгляд — и тонет в нем. Мика пылает. В этих глазах нет угрозы — лишь безумное, захлестывающее желание. И что-то еще — боль, ревность, отчаяние… Юи чувствует их каждой клеткой. Это тревожит, но мыслить уже не получается. Юи поворачивается, приподнимается на колени, опирается на руки. Лицо вспыхивает — не от стыда, а от жара. В теле дрожь, в груди — гулкое, пульсирующее ожидание. Слышно, Шуршит флакон, когда Мика тянется к смазке. Его пальцы скользят по пояснице — осторожно, сдержанно… но под этой сдержанностью чувствуются нетерпение, напряжение. Словно борьба между желанием и страхом обжечь. — Все хорошо? — голос бархатный, но срывается, хрипнет. Юи кивает. Он горит. Плавится. Микаэла проводит ладонью по талии: — Ты ведь хочешь меня?.. Хочешь, чтобы я в тебя вошел… Глубоко? — Хочу… — шепчет он, смущаясь, но честно. — Громче. — Да, Мика. Возьми меня. Сделай своим. Мика замирает. Всматривается в его лицо, будто ищет ответ на единственный вопрос: «Правда ли ты только мой, Юи? Только мой?». Потом — толчок. Глубокий, жадный. Он входит в Юи до конца, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Двигается медленно, будто пытается удержать остатки контроля. Но ревность внутри стучит, бьется, царапает — и, когда пламя вспыхивает под кожей, движения становятся резкими, жгучими, наполненными тем, что он больше не может скрывать. Юи судорожно сжимает простыни. Тело трясет, дыхание сбивается. В голосе — испуг, мольба: — Мика, постой… Тот склоняется ближе, вдоль шеи тянется холод, от которого замирает сердце: — Ответь мне… что ты ему сказал? — Что?.. — Юи едва дышит. — Ашурамару. Что ты нашептал ему такого, что он захотел тобой обладать? Что ты сделал, Юи, что даже демон захотел прижать тебя к себе, будто ты его? Юи цепенеет. Плечи содрогаются, откликаясь на страх, как струны — на прикосновение. Он раскрывает рот, чтобы ответить, но новый толчок вырывает дыхание, не оставляя шанса на слова. — Там, в Синдзюку… — голос Мики низкий, почти рычание. — Ты так же тянулся к ней?.. — Когда Шиноа держала тебя без сознания… ты был таким тихим. Послушным. — А когда Шихо нес тебя на руках — ты почти прижался к нему. Как будто… тебе было хорошо. В глазах Юи вспыхивает потрясение. — С самого первого дня, Юи, — фраза Мики ломается пополам, как стекло. — Когда ты разговаривал с ними… касался их… мне хотелось вырвать твою душу и спрятать у себя. Навсегда. Он вжимается глубже, снова и снова, пока Юи не срывается на крик: — А-а-а… Мика… Подожди… И вдруг — тишина. Мика замирает, будто очнулся от безумия. Сердце колотится, руки дрожат. Осознание накрывает его, тяжелое, как приговор: что он сделал. — Юи?.. Ответа нет — только сбившееся дыхание и подрагивающие плечи. И все рушится. Мика выходит. Опускается рядом, обнимает Юи за плечи, прижимает к себе, целует в затылок. Лбом касается его спины, почти шепчет: — Прости… прости, я не хотел. Не заметил. Черт… — голос срывается. — Я слишком увлекся. Блять, я идиот… Эта ревность… Я не хочу тебе больно. Никогда. Он сжимает его крепче, словно боится, что тот растворится в воздухе. Юи все еще дрожит. Он и сам не понимает, почему так остро реагирует — не от боли, а от слов. Ревность. Мика действительно ревновал. Сорвался — не из желания владеть, а потому что внутри него клокотало нечто слишком большое. Слишком живое. И пугающее. Он вспоминает, как Мика говорил о Шиноа, о Шихо… о том, как Юи будто «тянулся» к ним. Об Ашурамару и его двусмысленных разговорах. В ушах звучит тот голос — сдержанный, но почти сорванный криком: «Мне хотелось вырвать твою душу. И спрятать у себя». И только теперь до него доходит — это была не злость. Это был страх. Страх потерять. Страх, с которым Мика не умеет справляться иначе, кроме как давить, удерживать, сжимать слишком крепко. — Ты… правда так боишься меня потерять?.. — Юи поворачивается, обнимая его. — Из-за них?.. Я даже не знал, Мика. Не догадывался… Мика не отвечает. Только дрожит, уткнувшись лицом в его шею. — Прости, — шепчет Юи, прижимая его ближе. — Я не хотел тебе больно. Не знал, что это все для тебя… настолько глубоко. — Это не ты, — хрипло выдыхает Мика. — Это я. Я просто… слишком сильно тебя люблю. И это пугает меня самого. Юи замирает. Осторожно касается его щеки: — Посмотри на меня. Он ждет, пока Мика поднимет глаза — покрасневшие, блестящие от слез. — Ты не сделал ничего плохого. Просто… показал, что тебе не все равно. Мы оба испугались. Но ты остановился. И обнял. Это важнее всего, — Юи улыбается сквозь дрожь. Мика молчит. Дышит часто, будто в нем борются двое — один, что хотел утопить все в страсти, и другой, что теперь сжимается от вины и нежности. Юи открылся ему — впервые по-настоящему. И именно сегодня Мика сорвался. Вместо того чтобы беречь, он испугал. Почти разрушил. — Прости, — выдыхает он. Слезы скользят по щекам, горячие, как расплавленное стекло. Юи больно смотреть на него. Хочется только обнять, закрыть ладонями это лицо, прижать к себе, пока дыхание не станет ровным. Он тянется, обнимает, шепчет — тихо, как заклинание: — Я в порядке. Правда. Мы можем просто побыть рядом. — Нет, — Мика сжимает кулаки. — Я боюсь снова причинить тебе боль. Что если я опять сорвусь… или вообще захочу твоей крови?.. Я уже не знаю, как себя сдерживать, Юи. Они ложатся бок о бок, укрываясь простыней. Воздух остывает, пахнет солью кожи и чем-то неуловимо человеческим. Юи перебирает его волосы, целует в висок: — Тогда не нужно сдерживаться. Давай… вот так. Лежать. Я рядом. Мика не отвечает — только крепче прижимает его к себе, уткнувшись носом в плечо, будто ищет там спасение. Просто дышит. Просто держит. Впервые за долгое время — без защиты, без контроля. И только когда дыхание становится ровным, а в комнате остается лишь мягкий свет камина и глухой шепот волн за окном, Юи понимает: Мика не просто хочет его. Он боится. Ревнует. Любит — до одержимости, до дрожи. Глубже, чем Юи когда-либо мог себе представить. Да, его сегодняшняя резкость испугала. До злости, до сомнений — можно ли теперь доверять? Но сейчас, в этих объятиях, где не держат, а просят прощения, где слезы впитываются в кожу и звучит тихое: «Прости меня…» — Юи хочет верить: граница есть. Ее можно сохранить. Если говорить. Если быть честным. Еще недавно он не был уверен, жив ли Мика вообще. Не знал, дождется ли, найдется ли тот, кому он будет нужен так — до безумия, до боли. А теперь — нужен. Настолько, что страшно верить. И не просто кому-то. А Мике. Как будто все, что было до — лишь черновик. А жизнь началась сейчас. Они. Здесь. Юи, нежно касающийся лба поцелуем. Мика, обвивающий его с такой отчаянной силой, будто только это удерживает мир от распада. Любящий — не словами — дыханием, дрожью, каждым движением, каждым взглядом, в котором светится бессилие и преданность. Это чувство пугает. И восхищает. И делает их вместе чем-то невозможным. Но таким настоящим…