Пока мы смеялись

Марек оказался невысоким бетой с растрёпанными волосами и вязаным жилетом поверх рубашки. Его кабинет — полутёмный, с книгами до потолка, запахом кофе и старой бумаги — сразу настраивал на работу. — Так, знакомьтесь, — сказал он, поправляя очки. — Вы — мои трое самых многообещающих головных болей. Надеюсь, будете дружить. Или хотя бы не драться. Сэм усмехнулся. Лили опустила взгляд, сосредоточившись. Каэль вдруг будто сменил облик: сел за стол, открыл тетрадь, достал ручку — и сразу стал другим. Спокойным. Сдержанным. Почти отстранённым. Ни бравады. Ни ухмылки. Только точные ответы, ровный голос, чёткие формулировки. Он отвечал быстро, без видимых усилий, будто заранее знал ответы на все вопросы. Лили наблюдала за ним исподтишка, удивляясь такой перемене. В нём не осталось ни грамма того уличного вызова — или она просто не замечала, как он, не поднимая головы, исподлобья поглядывал на неё, изучал её бледную кожу, тонкую линию шеи, пушистые длинные ресницы, дрогнувшие, когда она опускала взгляд в тетрадь. Занятие подходило к концу, когда Марек вдруг вспомнил о новых учебниках и увлёк за собой Сэма в соседнюю комнату, чтобы тот помог их принести. Сэм поднялся нехотя, бросив напоследок многозначительный взгляд в сторону Каэля — молчаливое предупреждение. Дверь за ними тихо закрылась, и комната мгновенно стала тесной и душной, словно воздух перестал двигаться. — Ты ведь тоже собираешься поступать в медицинский, да? — неожиданно спросил Каэль. Голос прозвучал негромко, спокойно. Лили чуть вздрогнула от его слов, не сразу подняв голову от тетради. — Да… мы с братом оба, — ответила она тихо и нерешительно, чувствуя, как сердце вдруг забилось чуть быстрее. Каэль внимательно смотрел на неё, словно что-то взвешивая, а потом вдруг ухмыльнулся — дерзко, самоуверенно, не скрывая иронии: — Ты волнуешься. Неужели это из-за меня? Лили опешила, резко вскинув голову и встретившись с его взглядом. Щёки её мгновенно вспыхнули от удивления и лёгкого возмущения: — Ты слишком высокого мнения о себе, для человека, который знает меня пару часов. Каэль чуть склонил голову набок, улыбка стала шире и ещё более самонадеянной. — Возможно. Но ты не сказала «нет». Он неожиданно подался вперёд, чуть наклонившись к Лили. Она замерла, ощутив, как он откровенно, ничуть не скрывая, вдохнул её запах. Его глаза на мгновение потемнели, улыбка стала глубже — словно он получил подтверждение чему-то крайне важному для себя. Она пахла... невероятно. Ошеломительно. Совсем не так, как он ожидал, и не так, как пахли другие омеги. Её аромат был теплее, глубже, ярче — он будоражил и дразнил его, проникая глубоко под кожу. — Ты другая,— тихо произнёс он, не отстраняясь, голос чуть хриплый от сдерживаемых эмоций. — Совсем не похожа на других омег. Лили резко отстранилась, выпрямившись и нервно отведя взгляд. Её щёки вспыхнули румянцем, но не от смущения, а от обиды. — Это звучит почти как оскорбление,— отрезала она холодно, стараясь скрыть дрожь в голосе. — И вообще, это не твоё дело. Каэль пристально смотрел на неё ещё секунду, прежде чем медленно, почти лениво улыбнуться, словно её гнев лишь разжёг его интерес. — Уже поздно,— проговорил он почти беззвучно, чуть качнув головой. — Теперь это и моё дело тоже. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Сэм, нагруженный стопкой учебников. Следом появился Марек, держа кипу тетрадей и пособий. Сэм бросил быстрый взгляд на Лили и Каэля, мгновенно ощутив перемену в атмосфере. Воздух стал плотным, словно кто-то оставил в нём невидимую, но ощутимую отметину. Но сильнее всего он почувствовал, как всегда неуловимый прежде запах Лили вдруг усилился, раскрылся, заполнив собой всё пространство — тёплый, цветочный, почти физически ощутимый. Каэль спокойно откинулся на стуле, вновь погружаясь в записи, будто ничего не произошло. Однако в уголке его губ притаилась едва заметная улыбка, от которой Сэму стало не по себе. — Всё в порядке? — спросил Сэм, напряжённо глядя на сестру и кладя учебники на стол. — Конечно, — быстро ответила Лили, чуть покраснев. — Почему ты спрашиваешь? Сэм внимательно перевёл взгляд на Каэля, но тот даже не поднял головы, продолжая что-то писать в своей тетради. — Просто у вас тут как-то душновато стало, — проговорил Сэм сухо, почти с вызовом. — Воздуха не хватает. — Странно, — Каэль наконец поднял взгляд, с ленивой усмешкой посмотрев прямо на Сэма. — Мне было вполне комфортно. Сэм нахмурился, молча сдерживая раздражение, и повернулся к сестре: — Лили, нам пора. Уже поздно, родители будут волноваться. Лили торопливо собрала вещи, избегая смотреть на Каэля, который, казалось, уже полностью погрузился в записи. Но Сэм ощущал на себе его взгляд — тяжёлый, пристальный, почти хищный. В нём было что-то кошачье, как у пантеры, притаившейся в тени. Когда они вышли из дома и немного отошли, Сэм тихо спросил сестру: — Лилз, что он тебе сказал? Она замедлила шаг, неуверенно пожимая плечами: — Ничего особенного. Просто… он какой-то другой. Странный… Сэм остановился, посмотрел на неё серьёзно и осторожно произнёс: — Я согласен. И знаешь… я заметил, что твой запах изменился. Стал намного сильнее. Может быть… это течка? Лили резко подняла на него взгляд, почувствовав, как сердце гулко забилось в груди. Мысль эта её пугала и одновременно отчего-то волновала, но вслух она ничего не сказала — только снова опустила глаза и нервно закусила губу. Вернувшись домой, Лили тихо поднялась в свою комнату, стараясь избегать вопросов и обеспокоенных взглядов родителей. Голова слегка кружилась, лицо горело, а тело словно наливалось странным, непривычным теплом, медленно разливаясь по венам. Она прикрыла дверь, прислонилась к ней и выдохнула. Что-то происходило — она ясно это чувствовала. Её запах, обычно едва различимый, теперь окутывал её саму — насыщенный, глубокий, цветочный, настолько сильный, что она почти ощущала его вкус. Подойдя к зеркалу, Лили внимательно посмотрела на себя. Щёки порозовели, глаза блестели непривычно ярко, дыхание стало частым и поверхностным. Она не могла больше себя обманывать: течка, которой она так боялась и одновременно ждала, начиналась прямо сейчас. — Только не это… — прошептала она, чувствуя, как внутри растёт странная тревога, смешанная с жаром, который расползался по телу. Лили села на кровать и закрыла глаза, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце и мысли, которые неумолимо возвращались к пронзительному взгляду ледяных голубых глаз, которые так внимательно смотрели на неё сегодня… Дрожащими руками она открыла ящик и достала упаковку лекарств, которые заранее приготовил для неё Луи. Он протягивал их ей ещё год назад, спокойно, но чуть тише обычного, с лёгкой тревогой в глазах, скрытой за улыбкой: «Омеги иногда тяжело переносят первые циклы. Эти таблетки помогают организму справиться, чтобы всё прошло спокойно, без осложнений. Просто на всякий случай». В дверь тихо постучали, и в комнату первым осторожно вошёл Луи — с кружкой горячего травяного чая, который он заваривал всегда, когда кто-то из семьи чувствовал себя плохо. Он присел на край кровати, осторожно поставил кружку на тумбочку и тихо, почти шёпотом, будто боясь спугнуть момент, сказал: — Это важно, Лили. И я… я хочу тебя поздравить. Всё, что с тобой происходит — это естественно. Это значит, ты растёшь. Меняешься. Становишься собой. Он накрыл её руку своей, тёплой и немного дрожащей, но уверенной. Его глаза блестели — в них была гордость, нежность и чуть заметная тревога, которую он старательно прятал. — Мы с Мартином рядом, — добавил он, улыбнувшись. — Но сейчас тебе лучше немного побыть одной. Отдохни. Позволь телу… просто быть. Мартин кивнул, подошёл ближе, аккуратно поправил одеяло и легко коснулся её плеча: — Мы за дверью. Если что — зови. Они вышли тихо, почти бесшумно, прикрыв за собой дверь. Комната наполнилась полутемнотой, теплом одеяла и тонким паром травяного чая, что поднимался из чашки. Всё вокруг стало вдруг до обидного тихим. Лили осталась одна — впервые по-настоящему одна, в этом новом, незнакомом ощущении. Сначала было даже приятно. Таблетка действовала мягко, будто окутывая изнутри прохладой и успокоением. Она дышала глубже, чувствовала себя почти в порядке. Но это длилось недолго. Минут через десять тепло внутри начало нарастать снова. Не как лихорадка, а как будто в крови разгоралась медленная, вкрадчивая жара. Низ живота стал тугим, будто внутри кто-то натянул струну. Кожа стала чувствительной к ткани, к дыханию, к собственному телу. Лили тяжело перевернулась на бок, сбрасывая с себя одеяло. Её лоб вспотел, шея стала влажной. Сердце билось быстрее — не от страха, а от странного, тягучего возбуждения, которому не было слов. Она осталась в тонкой домашней футболке, ощущая, как прохладный воздух касается её кожи — и это было почти приятно, почти недостаточно. Таблетка больше не справлялась. Всё начиналось по-настоящему. Её рука, дрожащая и почти чужая, медленно потянулась вверх, к груди. Пальцы, невесомые и осторожные, коснулись чувствительной кожи, очерчивая набухшие соски. Тело вздрогнуло от этого прикосновения, отзываясь судорожной волной. Лили глубоко вдохнула, задержав дыхание, и прислушалась к новому, незнакомому ритму, что теперь жил в ней. Ладонь скользнула чуть ниже, опускаясь к плоскому животу, затем ещё ниже, к самому средоточию начинающегося пожара. Прикосновение стало смелее, настойчивее, и каждый нервный импульс отзывался эхом, унося её всё дальше в эту неизведанную, волнующую бездну. Дыхание участилось, прерывистыми стонами вырываясь из груди. Жар становился всепоглощающим, а тело напряглось до предела, словно натянутая струна. Каждое движение, каждое прикосновение усиливало волну, которая накатывала всё сильнее, грозя захлестнуть её с головой. И в самый напряжённый момент, когда её тело дрожало от накатывающей волны, перед внутренним взором внезапно всплыл образ. Тёмные волосы, пронзительный взгляд голубых глаз, еле заметная усмешка на губах… Каэль. Это видение было мимолетным, но таким ярким, таким отчетливым, что Лили едва не вскрикнула. И вот, когда казалось, что выдержать это невозможно, волна достигла своего пика.Резкий, пронзительный спазм пронзил всё её тело, и Лили выгнулась на кровати, растворяясь в сладкой, ошеломляющей разрядке. Мелкая дрожь сотрясала её, а по коже пробегали мурашки. Воздух, казалось, завибрировал вокруг неё, наполненный её собственным, теперь ещё более насыщенным запахом. Спустя несколько минут, когда остатки наслаждения медленно отступали, оставляя после себя приятное онемение, Лили с трудом поднялась. Рука нашарила на тумбочке ещё одну таблетку. Она проглотила её, запивая водой, и тяжело опустилась на подушки. Она лежала, раскинувшись на простынях, обессиленная и тихая, словно выпитая до последней капли. Сердце ещё глухо постукивало где-то в груди, а в ушах звенела пустота, как после громкой музыки. Тело постепенно отпускало. Жар утихал, сглаживался, растворялся в тусклом полумраке комнаты. И только когда дыхание выровнилось окончательно, Лили поняла: пик, к которому она шла, накрыл её не сам по себе. Его вызвал он. Образ Каэля. Его лицо, голос, взгляд. Эта мысль обожгла сильнее, чем жар в теле. Слишком ясно. Слишком лично. Ей стало стыдно — за то, как легко он прорвался в неё, как глубоко проник, как будто всегда там был. Но желание спрятать это ощущение… казалось почти невозможным. С этими мыслями, с теплом его имени под кожей, Лили наконец провалилась в сон — смущённая, уставшая, и впервые по-настоящему разбуженная.