А я ведь говорил

Кухня в летнем свете дрожала, размывалась, будто старая акварель, в которую плеснули слишком много воды: краски стекали, словно теряли очертание, и всё пространство таяло, не выдерживая зноя. Воздух был плотным, вязким – словно тёплый, расплавленный мёд, тянущийся между пальцами и противно липнущий к коже. Настежь распахнутое окно мало чем помогало: ветер едва шевелил верхушки деревьев, толком не доходя до комнаты. Старый вентилятор вращался с обречённым скрипом, создавая больше шума, чем охлаждая. Субон же, голый по пояс, наверное, уже час сидел за столом, растёкшись словно мороженное под июльским солнцем и тупил в одну точку. Тяжёлый взгляд был прикован к пустой тарелке, гипнотизировал её большими зрачками, словно та могла дать ответы на все вопросы о мироздании как минимум. Кожа на нём лоснилась от пота – каждая капля, медленно скользя по шее к груди и ниже, оставляла за собой почти болезненный след, похожий на ожог, будто кто-то невидимый проводил по нему раскалённой проволокой. Даже дышать было тяжело и липко. Где-то на границе сознания жужжала муха, доносился шорох вяло колыхающихся занавесок. Всё это больше походило скорее на сон – неразмыкающийся, затхлый, тесный от духоты, чем на явь. Намгю вдруг шмыгнул мимо – босиком, в одних трусах и растянутой, полупрозрачной от пота майке, что обнажала хрупкий разлёт ключиц. Он намеренно выгнулся перед ним, опираясь на столешницу и вставая на цыпочки так, чтобы тонкая ткань натянулась, открывая вид на соблазнительные округлости. Делал вид, будто ищет что-то на верхней полке, но Субон уже уловил эти намёки на игру. Он зажмурился, будто от фантомной пощечины. Внутри что-то хрустнуло и заискрилось, когда глаза выцепили довольную усмешку, мелькнувшую на повороте чужого лица. Намгю знал, что делает. И делал это охуенно. Проблема была в том, что возбуждение с утра – после их быстрого, потного перепиха буквально час назад – так никуда и не ушло. Как будто только подогрелось этим адским пеклом и ещё сильнее заклинило в животе. Субон накануне вмазался – партия нового дерьма, всученная ему Генсу одним из самых первых по старой дружбе, обещала вдохновение, прилив ощущений, креативных идей, дохуя в одном. А если быть точным – всё то, что ему было необходимо для написания новых треков. Генсу так и сказал: «Не пожалеешь, чувак». И, хоть Намгю его отговаривал весь вечер, бурча что: «Нужно быть полным дегенератом, чтобы принимать какую-то неизвестную и не протестированную хрень», он все равно отправил таблетку в свободное плаванье по животу, сопровождаемый цоканьем и закатыванием глаз. Теперь он жалел об этом. Или нет, пока не понимал. Потому что думать, а уж тем более что-то писать не мог. Вся кровь, вместо того, чтобы приливать к мозгу и снабжать его эйфорией, и новыми идеями, приливала к другому месту: тяжесть между ног ощущалась так, будто там подвесили гирю и забыли отвязать. У него в голове был только Намгю. Его смех, его плавные изгибы тела, его голос, его задница, из-за чего Субон не спал практически всю ночь, и не давал делать этого Намгю, просто трахал его снова и снова, пока оба не выдохлись, как выброшенные на берег рыбы. Тот был и не против, но все равно и ночью, и утром подначивал его между передышками своими «а я ведь говорил», и вот теперь опять специально крутился вокруг него, дразня и выводя из себя своими нарочито случайными движениями, этой ленивой и плавной изящностью хитрого кота, который уже почуял своими кошачьими инстинктами, что за ним наблюдают. Всё тело Субона было как один сплошной, оголенный нерв, каждая клетка горела, и не только из-за внешнего жара, но и из-за внутреннего. А член – тяжелый, налитой, болезненно дрожащий от нетерпения – казался отдельным существом, упрямо требующим внимания. Он сглотнул, чувствуя, как головка дёргается от одного только взгляда на Намгю, от того, что тот сейчас в двух шагах, рукой подать и даже не удосужился надеть хоть что-нибудь поскромнее, зная состояние Субона. Хотя…Слова Намгю и «скромность» никогда не были союзниками, этот демон точно наслаждался всем, что происходило. Это был его коварный план, его месть. Ему хотелось быть растерзанным, всё что угодно, лишь бы потом, после отходняка, когда Субон не будет чувствовать истёртого члена и станет ныть, как ему плохо, того в грязь лицом мокнуть и победно выкрикнуть: «Я же говорил, но ты никогда меня не слушаешь». Он всё еще ковырялся на полке, что-то беззаботно напевая себе под нос и совершенно не обращая на него внимания – и от этого ещё больше хотелось вцепиться в него зубами. Субон поднялся из-за стола так резко, что стул тут же жалобно скрипнул и вцепился ножками в пол, будто пытаясь удержать его, но было поздно. В несколько шагов он оказался позади Намгю, который только успел обернуться через плечо с той самой лукавой усмешкой и прищуром, будто не понимал, что он такого сделал. Но его красивое, бесстыдное лицо выдавало всё: намерение, удовольствие от контроля, любопыство и да, тень ответного желания. – Эй, ты чего? Он не успел договорить. Субон прижал того одним мощным движением к столешнице грудью вниз и уткнулся лбом в мокрый загривок. Дыхание уже было сбито к чёртовой матери, зрачки расширены, а приоткрытые губы мазались по чужой влажной коже. Он дышал так, будто пытался прожечь Намгю насквозь. Горячо и тяжело. Духота кухни спутывалась с бушующим огнем тел, с пульсацией в паху и глухим стуком крови в ушах. – Че, старикашка, опять разошёлся? – промурлыкал Намгю, тихо хихикая и упираясь ладонями в столешницу, но даже не пытался всерьёз вырваться. – Старикашка, да? Сейчас я тебе покажу, кто тут старикашка, – прохрипел Субон где-то сверху, и голос его звучал ещё ниже, чем обычно, будто шёл из самой грудной клетки. Ловкое движение руки и боксеры Намгю, которые и так мало что прикрывали, соскользнули, как шёлковая лента, вспорхнули по ногам, упав к полу. Еще мгновение, и майка тоже полетела в сторону. Он остался совершенно нагим, беззащитно раскинутым в ожидании дальнейшего. Щёку приятно щипало от прикосновения к прохладной поверхности, в то время как всё остальное тело будто горело в жаре прикосновений Субона. Собственный член тоже уже наполовину стоял, лениво покачиваясь в такт биению сердца, как будто совсем не изнуренный происходящим за последние сутки. Субон, прижавшись ещё ближе, накрыл одной рукой его талию, а другой скользнул вниз, в тёплую ложбинку между ягодицами, с самодовольной усмешкой заметив, как упругая задница напряженно подрагивает. Там всё ещё покоилась тонкая плёнка уже подсохшей спермы – они так и не сходили в душ после первого раза утром. Намгю чуть развел ноги, покорно и даже как-то трепетно, словно кошка под лаской и Субон не сдержал тихого, почти болезненного рыка. – Приготовься, – пробормотал он, размачивая слюной старую вязкость, и втирая её между, чтобы облегчить проникновение, но видимо, в этом не было необходимости: палец без труда скользнул внутрь на пару сантиметров. Стенки брюнета тут же обхватили его, тёплые, податливые, всё ещё растянутые. – Ммм…,– Намгю довольно выдохнул, ещё больше прогибаясь в спине. – Для тебя я всегда готов, хён, – последнее слово слетело с его губ с намеренной провокацией: он издевательски протянул его, дразнясь и срываясь на конце, когда Субон провёл головкой по сжимающемуся колечку мышц. Голос у брюнета был низкий, мурлыкающий и полурассыпающийся на стоны. Тёплый пот собирался в одно большое озерцо на подбородке и капал на стол, а кожа дышала жаром. Спина дрожала, ягодицы сжимались в нетерпении. Всё его тело было струной, натянутой до предела. Субон не стал тратить время и заставлять Намгю ждать. Плюнул в ладонь, размазывая слюну по члену – тот вспыхнул блеском, обнажая темно-красный кончик. Обхватил любимые бедра, притягивая ближе к себе, кожа к коже, впиваясь в мягкую припухлость так сильно, так необходимо, что от ногтей точно останутся следы, которые завтра нальются слегка синеватым. Один быстрый, уверенный толчок – и Субон вошел в него глубоко, почти до самого основания. Без подготовки, раскачки и лишних прелюдий. Потому что не нужно было. Намгю ждал его, нуждался, хоть и ворчал, и хотел этого не меньше, чем Субон, даже без таблеток. Брюнет коротко вскрикнул, шипя сквозь стиснутые зубы: весь напрягшийся, выгнулся дугой, как перевёрнутая запятая, вцепившись ногтями в деревянную поверхность. – Тише, котёнок, – успокаивающе прошептал Субон, целуя его в плечо, хотя сам двигался лишь сильнее. Стол под ними жалобно скрипел, качался, как корабль в бурю, но крашеный только глубже вбивался в Намгю, полностью контролируя ритм, раздвигая его до предела. Толчки были рваными, тяжелыми, с остервенелой жадностью, будто Субон пытался из него всю душу вытрахать, выжечь собой, выдрать с корнем все мысли, чтобы даже собственное имя забыл. Каждый раз, когда Субон вгонялся в него, Намгю жалобно вскрикивал, дрожал, выгибался навстречу, с каждой минутой всё больше теряя себя. Член скользил внутри с влажным, сочным чмоканьем, словно язык в глубоком поцелуе – слышно было, как смазка слипается с жаром, как похоть ляпает по коже, прилипает к лопаткам, собирается в сгибах. И когда Субон входил до упора, Намгю ловило дрожью, как током по позвоночнику – от копчика до самой макушки. Он чувствовал, как внутри всё горячо пульсирует: и плоть, и упругие стенки, и сама суть его тела, готовая в любой момент захлопнуться на любимом и не отпускать, не отпускать, не отпускать. Намгю потряхивало всем телом – колени подкашивались, пот градом катился по лицу, щипая глаза. Его волосы, прилипшие к вискам и лбу, сбивались в мокрые тёмные пряди, в то время как пальцы судорожно цеплялись за края стола, будто за последнюю точку опоры в этом размазанном, дрожащем от зноя мире. Губы пытались втянуть воздух, а дерево под щекой будто наждаком сдирало остатки сознания. Он запрокинул голову, задыхаясь, проводя по пересохшим губам юрким языком, смачивая их живительной влагой: – Блядь…Ты меня когда-нибудь убьёшь. – хрипло, с надрывом выдохнул кое-как между стонами, но вопреки словам всё равно подставлялся, ещё больше изгибаясь в лихорадке желания. Гул вентилятора тонул в звуках слипающихся тел – влажных, цепляющихся друг за друга с каким-то отчаянным нетерпением. Субон фыркнул, не прерывая ни на секунду движений, и, зарывшись одной рукой в его черные, спутанные волосы, чуть сбавил темп, но только для того, чтобы сжать бёдра сильнее и забраться ещё глубже, жёстче, с упрямой, томной лаской. Он знал, как двигаться, чтобы довести Намгю до грани – не быстрая порка, а мучительно точное вхождение, с рваным ритмом, который заставлял парня то сжиматься, то вскрикивать и замирать в подрагивающем экстазе. Каждый толчок был точным, выверенным, будто бы уже встроенным в структуру их тел – оточенным за бесчисленные ночи и утра. Но всё равно каждый раз казался новым, как будто первый. Или последний. Слишком ярким, слишком жгучим, особенно сейчас. Наркотик, всё ещё держащий в напряжении, смешавшийся с внутренней похотью, давал особый эффект: все звуки казались громче, прикосновения – острее, чувства – бесстыже непереносимыми. Субон дышал ему в шею, рычал глухо, иногда прикусывая влажную кожу, оставляя следы – не ради боли, а чтобы удержать, впечатать метку, укорениться в этом теле ещё глубже. Тяжесть его живота хлопала по заднице Намгю, оставляя за собой горячий, липкий след, а собственный член брюнета, плотно налитый, сочился капельками предэкулята: кончик мелькал красным, бессильно то болтающийся между ног, то трущийся по столу, раздраженно скользя по дереву и трепеща от каждого глубокого толчка. Субон чуть вытащился, опуская взгляд вниз. Его грудь мощно вздымалась – и он чувствовал, как теряет контроль, как тело действует само, без команды, на животном инстинкте. Дыхание сорвалось: Намгю дрожал от ожидания – красивый, покрасневший, взмокший. Щель между ягодицами алела, жадно обхватывая его плоть, пульсируя со всяким разгоном крови в организме. Он втянул воздух сквозь зубы, проводя рукой по ровной линии позвонков, и в тот же момент кожа покрылась мурашками из-за одного касания – от желания, от боли, от тепла, от любви. От того, что за этими толчками – не только похоть, но и признание, нежность, общее безумие. – Ты идеальный, сука, – выдохнул он, вонзаясь снова, глубоко, заставляя Намгю облегченно вскрикнуть. И каждый их звук – общие стоны, сиплое дыхание, глухой стук плоти о плоть – всё растворялось в этом знойном летнем утре. Даже воздух дрожал вместе с ними. Субон навалился сверху, сминая ладонями упругие, скользящие от пота ягодицы, насаживая Намгю на себя жёстче, глубже. Стол под ними ходил ходуном, предательски скрипел, будто грозясь развалиться в любой момент. – Fuck, Намгю…, – хрипел он ему в ухо, срываясь, прикусывая мочку и загнанно дыша. – Если бы ты знал, как горячо сейчас выглядишь, малыш. Намгю только всхлипывал в ответ, сотрясаясь всем телом, кусая до красноты губы. Он был весь тёплым, влажным, абсолютно, без остатка отданным Субону. Голова его безвольно моталась взад-вперед. Сквозь мокрые ресницы он видел только как солнечный свет, прилипший к стенам кухни, размазывал причудливые тени их изогнутых тел по комнате, танцуя вместе с ними. А его член прижимался к животу, пульсируя в ожидании, умоляя притронуться к нему. Маленькие капли прозрачной влаги сбегали по стволу, сливаясь в тяжелую, серебристую ниточку, что приклеивалась к коже и тянулась, как слюна между губами. Намгю хотел схватиться за него, хотел довести себя быстрее, но Субон тут же спохватился, перехватив его запястья за спиной с ловкостью хищника, прижимая их к пояснице брюнета. — Сегодня без рук, babe.. — прошептал он прямо в ухо, зарываясь носом в волосы, а язык, дерзкий и горячий, мазнул вдоль шеи, собирая солоноватые капли пота. Намгю застонал в ответ, дернулся в хватке. Ноги тряслись от напряжения, пах пульсировал, все внутри жгло огнём. Субон не просто трахал его — он утверждал своё, вбивал себя в Намгю, как зарубку на теле, как метку, как приговор. И брюнет, всё ещё мокрый от пота, с заплаканными глазами, принимал это, полный наслаждения. Лишь срывался иногда на короткие, жалобные хныканья, жмурясь и выгибая спину, когда Субон задевал чувствительный комок нервов внутри. И вдруг, в одном из таких особенно диких, глубоких толчках, он заорал — резко, пронзительно настолько, что в ушах у Субона звякнуло. — Shit, Намгю?! — голос был задушенный, сердце ухнуло, а в глазах вспыхнула неподдельным огнем паника. Он мгновенно остановился, судорожно зацеловывая его плечи, спину, приговаривая. — Котёнок, ты в порядке? Я не хотел, я…Пожалуйста, скажи, что не больно, please please, my boy. — Долбаёб, — Намгю, разгоряченный весь, растрепанный, то ли смеялся, то ли плакал, уткнувшись носом в столешницу. Щеки его пылали, губы дрожали. — Мне не больно…Мне, блядь…просто слишком охуенно… Субон облегченно выдохнул, крепче стискивая Намгю в своих объятиях. — Ты напугал меня, — проворчал он, целуя его в родинку у основании шеи, чуть прикусывая кожу в отместку. — Я думал, позвоночник тебе сломал, кретин. Намгю захихикал, сдавленно, прерывисто, уже открывая рот для шуточки — но Субон не дал ему собраться с мыслями, вновь возобновив движения. Толчки становились всё более резкими, яростными. Субон плотно прижимался грудью к его спине, ощущая, как Намгю весь тает в его руках. Тот лишь беспомощно шевелил дрожащими пальцами в чужой хватке, пытаясь нащупать бедро Субона, но вместо этого получалось только оставлять полосы царапин на ладонях с разноцветными ногтями. – Хён…хён, – то ли всё ещё дразнясь, то ли всерьёз выдыхал брюнет, почти плача от удовольствия. – Ещё…сука, не останавливайся... Голос его вибрировал — от перегруза, от наслаждения. Он был настолько наполнен Субоном, что казалось, будто его собственное «я» расплавилось и растеклось по телу — вместе с жаром, со смазкой и всеми мыслями в придачу. Субон не выдержал. – Выпрямись, – прохрипел он, шлепая по заднице, оставляя там пылающий след. Намгю всхлипнул, еле соображая, но подчинился, разогнувшись на подкашивающихся ногах. Субон отпустил его запястья, сжав вместо этого Намгю за талию до белизны костяшек, поднял его повыше, заставляя встать на цыпочки. Так проникновение стало ещё глубже: член входил до яиц, упираясь в самую глубину, в самое нутро. Свободной ладонью обхватил брюнета за шею, крепко, властно, чуть сдавив и резко повернул его лицо к себе. Глаза в глаза, затуманенные, и через мгновение губы жадно столкнулись – поцелуй вышел мокрым, шумным. Язык Субона тут же ворвался внутрь, вылизывая чужой податливый рот и не скрывая удовольствия, когда чужие зубы ухватились за его нижнюю губу, дерзко оттягивая вслед за собой. – Нравится, когда трахаю тебя так? – зашептал он, первым разорвав поцелуй, снова вбиваясь в брюнета с такой силой, что стол под ними уже дребезжал. – Когда я полностью в тебе? Намгю не ответил – не мог. Он лишь застонал, открыто, хрипло, срываясь на высокую ноту, словно кошка, которой случайно наступили на хвост. Жар обволакивал их, загоняя в какое-то забытьё, где не было больше ни времени, ни пространства. Были только они – и их уставшие тела, переплетённые в безумном танце. Брюнет всё сильнее извивался под ним, трясущийся, почти беспомощный. Субон чувствовал, что тот вот-вот достигнет предела. Он вытащился почти до кончика, затем резко вогнался обратно, заставляя Намгю стонать в голос, скулить, потерянного в этом бешенном ритме и подчинении. – Чёрт, – бормотал Гю, судорожно дёргаясь в попытке ухватиться хоть за что-нибудь – разумом или телом, он уже сам не понимал. Телом не мог, Субон крепко удерживал запястья, прижав к пояснице, вобрав их в одну руку, словно если отпустит, то брюнет исчезнет. А разумом тем более – он давно улетел куда-то далеко, дрейфуя на волнах подступающего безумия. Вдруг, он почувствовал жест – холодный, контролирующий, но благодатный – Субон одной рукой крепко сжал основание его члена, дроча его неспешно кольцом руки. – Кончи, малыш, – прохрипел он, увеличивая темп и силу новых толчков. – Без рук, на стол. Для меня. Намгю тихо выл, чувствуя, как тело предательски сжимается в судорогах наслаждения. Кожа горела, пальцы подрагивали, ноги тряслись. Движения Субона без остатка выбивали из него весь воздух. И в какой-то момент всё произошло разом: взрыв в паху, горячая дрожь в животе, пронзительный крик. Намгю дернулся, всхлипнул, а потом застонал так, будто его вывернули наизнанку. Оргазм накрыл его волной — горячей, сокрушительной и он кончил, извергаясь густой, вязкой струёй прямо на стол, беспомощно и неконтролируемо, без единого прикосновения к себе. Тело дрожало в остаточных судорогах, мышцы невольно сжимались вокруг Субона, заставляя и его наконец сдаться. Тот застонал, низко, глухо. Толчок, ещё один и, вытащив член на последних фрикциях, сам додрочил, содрогаясь всем телом и густо заливая спину и ягодицы Намгю горячими брызгами. Сперма обжигала кожу, медленно стекая вниз по потным лопаткам. Несколько секунд они оба молчали, сплетённые, пытаясь привести дыхание в норму. Воздух между ними так же был раскалён, но теперь ощущался мягче, будто они раскололи грозовую тучу и стало легче дышать. Намгю опустился на локти, дрожа всем телом, обмякший, а Субон стоял сзади, всё ещё трепещущий от оргазма, внимательно разглядывая, как его семя скользит по изгибам позвоночника, заполняя ямочки внизу поясницы. Наконец, он медленно потянулся за полотенцем, висевшим на ближайшем стуле, и бережно, мягко, словно лаская, вытер Намгю, смахивая с него следы страсти, усталость, пот, всё на свете будто. Высушив его почти досуха, Субон лёг рядом, обнимая за талию, и одарил несколькими ленивыми, благодарными поцелуями в шею, за ухом. Намгю на это только чуть вздрогнул, тихонько всхлипнув и сморщив нос, но не отстранился, только сильнее прижался к нему, оттраханый, ласковый и очень довольный. Запах спермы, дерева и жаркого во всех смыслах утра наполнял кухню, делая их реальность какой-то животной, безумно интимной, но от того и столь настоящей. – Ну и кто теперь старикашка? – наконец подал первым голос Субон, усмехнувшись, прикусывая плечо Намгю. – Ты мой старикашка, мой любимый хён. Но не волнуйся, я люблю тебя даже таким, когда у тебя хер только от таблеток встаёт. – Сука ты, – беззлобно рассмеялся Субон, уткнувшись лбом в теплую спину. – Но тебе ведь понравилось? – Ммм.. – Намгю едва уже хватало сил говорить внятно, язык совсем не хотел ворочаться, поэтому он только промычал в ответ, улыбаясь в стол и ощущая горячее дыхание позади. – Как и шесть раз до этого. И это был лучший ответ из всех возможных. – Субон? – А? – Если ещё раз возьмёшь эту дрянь у Гёнсу – вам обоим пиздец.