Через объектив

Спустя неделю. В тишине светлой и просторной комнаты раздается вибрация телефона. Фаенон, уставший после насыщенного рабочего дня, берет в руки телефон, чтобы посмотреть, кто нарушает его заслуженный тяжелым трудом покой. В следующее мгновение он уже стоит одетый перед входной дверью своей квартиры, чтобы выйти и одной рукой быстро печатает ответ.   «Буду через полчаса. На этот раз точно полчаса!» — и отправляет привычный глупый улыбающийся смайлик.   «Я сегодня в хорошем настроении, так что можешь не спешить, фотограф.» — в эту же секунду прилетает ответ.    Мидей едва заметно улыбается тому, как легко оказалось вытащить синеволосого на встречу. Всю прошедшую неделю со дня их последней встречи он провел в бесконечных мыслях: что именно так зацепило его в этом болтливом, странно обаятельном человеке? Почему он не выходит у него из головы?   Может, дело в том, как рядом с ним легко быть собой. В том, что никто не осуждает его вечную хмурость, что можно спорить о глупостях, как дети, и радоваться самым незначительным победам.   С ним он чувствует себя настоящим. Полноценным. Живым.   И впервые в жизни Мидей ощущает: вот она, родственная душа. И нет, теперь этот фотограф от него уже не отделается. Ни за что.   Блондин стоит на входе в кинотеатр с двумя ведрами попкорна, когда Фаенон выбегает из-за угла снова весь красный и запыхавшийся.   — Я же сказал, не спеши, — произносит Мидей, мысленно умиляясь и ловя себя на мысли, что Фаенону удивительно идет раскрасневшееся выражение лица.   — Не хотел заставлять тебя ждать. Привет! — широко улыбаясь, приветствует Фаенон. — О, ты купил попкорн? — Да, тебе соленый. Угадал?   — В яблочко, спасибо. А ты, сладкоежка, карамельный себе взял? — поддевает его синеволосый.   Мидей бросает на него хмурый взгляд, но в уголках губ мелькает едва заметная усмешка. Он молча открывает дверь в кинотеатр, пропуская Фаенона вперёд.   — Кстати, а что за фильм? Я даже не спросил, — интересуется тот, оглядывая стильный интерьер фойе. — Хотя, если честно, с тобой я бы и мыльные сериалы по телевизору смотрел.   Кажется, Фаенон уже не намекает о своей симпатии к блондину, а прямо в лоб ему о ней кричит.   — Триллер какой-то. Давно хотел его посмотреть, но не было подходящей компании, — небрежно бросает Мидей. — Пошли, скоро начало.   Они заходят в просторный кинозал и поднимаются на последний ряд, устраиваясь рядом посередине. Спустя час просмотра, на самом пике накала страстей, Фаенон больше не может держать свой победоносный дух в узде.   — Спорим на желание, что убийца — тот парень в кепке, — Фаенон специально наклоняется ближе и выдыхает блондину прямо в ухо, наблюдая за его реакцией.   — Ха, да это же очевидно, что преступник — та подозрительная женщина в очках. Но я принимаю твой наглый вызов, синевласка, — от его шепота и тёплого дыхания у Мидея что-то замирает в груди, но он сохраняет внешнее спокойствие и даже не даёт себе моргнуть.   Фильм заканчивается, и они выходят из зала. Фаенон — с чересчур счастливой улыбкой до ушей, а Мидей — с хмурым лицом, даже более угрюмым, чем обычно.   — Я же говорил! — улыбается синеволосый так широко, что Мидей опасается: как бы у него рот не треснул от радости. — Итак, теперь ты должен мне желание.   — Выкладывай, — буркает блондин и безразлично оглядывается по сторонам.   — Я хочу сфотографировать тебя в ванной. Сегодня. У меня дома, — быстро тараторит Фаенон, а потом чуть тише, почти шепотом: — Отказы не принимаются.   Секунды тянутся вечность. Фаенон успевает проклясть себя уже раз сто тридцать восемь за свою наглость, пока продолжает с плохо скрываемой надеждой смотреть на Мидея.   — Ладно. Уговор есть уговор. Но учти: в следующий раз, когда проиграешь ты, пощады не будет, — с ледяным злорадством отвечает блондин, и Фаенон чувствует себя одновременно самым счастливым и испуганным на свете.   По пути к дому Фаенона они болтают — вернее, болтает Фаенон, а Мидей идет рядом, старательно отгоняя от себя слишком живые, чересчур непристойные мысли. Какого черта он снова вляпался в какую-то авантюру? Почему не смог просто отказать, развернуться и уйти?   С того самого первого сообщения, где Фаенон предлагал съемку, всё пошло наперекосяк. Уже тогда, в тот самый момент, он попал в ловушку — мягкую, дерзкую, обаятельную ловушку с синими волосами и слишком яркой улыбкой.   И даже если бы он очень сильно захотел, он не смог бы отказать фотографу. Он очаровался им с самой первой секунды их знакомства. И теперь он просто слепо шел по проложенной кем-то свыше тропе, с искренним интересом наблюдая, куда же она в итоге его заведёт.   А завела она — прямиком в квартиру Фаенона. Зайдя за порог чужого дома, Мидей неловко потоптался на месте и огляделся по сторонам. В нетерпении метнул взгляд на синеволосого и произнес с наигранной угрозой в голосе:   — Давай уже, объективчик, оперативнее настраивай свое оборудование, говори, что от меня нужно, и разойдемся по-доброму.   — Ну что ты, Мидей, все не так быстро. Сначала мне нужно настроиться на творческий лад, выпить зеленого чая, подышать правильными благовониями, постоять на гвоздях и прикурить целительную сигарету. И только потом я буду готов фотографировать тебя практически в чем мать родила.   — Про мать мы не договаривались, фотограф. С остальным безумием я еще могу смириться, но обнажаться я перед тобой не буду! — бурчит блондин, словно капризный ребёнок.   — Твоя взяла… Но хотя бы по пояс? Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Мидейчик! — жалобно тянет Фаенон, театрально корча расстроенное лицо. — Такое тело прятать за слоем тряпок — это же просто преступление против искусства!   — Шакал… — сквозь зубы еле слышно процеживает блондин. — Иди молись своему фото-богу, только чаю мне налей сначала. С тремя кубиками сахара, — смиренно выдыхает Мидей и усаживается за барную стойку.   Фаенон долго возился в ванной. Он заранее наполнил её тёплой водой, подогнал пену так, чтобы она выглядела лёгкой, воздушной, но не слишком густой — только акценты. Белая мраморная ванна казалась ещё светлее в контрасте с мягким тёплым светом, льющимся от ламп с жёлтыми плафонами. Он дважды проверил температуру, трижды поправил подсветку. Под ноги постелил полотенце, чтобы Мидею было комфортно, — продумал даже это.   Но всё равно был на грани. Сердце стучало где-то в горле, и весь этот театр с благовониями и чаем был лишь жалкой попыткой успокоиться. Он пил медленно, растягивал каждый глоток, вдыхал травяной пар, будто в нём был ответ. Настраивался не на съёмку, а на Мидея. На то, как его тело будет отражаться в воде. Как капли скатятся по его коже. Как он, Фаенон, должен будет вести себя профессионально, несмотря на этот тихий ужас в животе — от того, насколько сильно он его хочет.   Мидей выходит из кухни и оказывается у двери в ванную. Останавливается, опирается на косяк и молча смотрит. Его взгляд ленивый, чуть ироничный, но в нём затаён интерес. Фаенон выпрямляется, делает глубокий вдох.   — Смотри, — говорит он тихо. — Я подумал, будет здорово использовать воду. Свет красиво ложится на пену. Можно остаться в белье. Или даже в штанах, если так комфортнее, — быстро выкладывает он, стоя боком к блондину.   Он не смотрит в глаза. Боится. Зато ловит отражение Мидея в зеркале — и не может оторваться. Он, будто насмотревшись с голоду, впитывает всё: как капюшон толстовки сполз на плечо, как он машинально поправляет рукав, как медленно хмурится, обдумывая предложение.   — Ладно, синевласка, — коротко бросает Мидей, и сбрасывает с плеч толстовку. Под ней — тёмная майка, плотно сидящая на теле. Он проходит мимо фотографа, обдавая его своим ароматом — холодным, древесным, чистым.   Пока он раздевается до трусов, Фаенон суетливо проверяет камеру, с трудом справляясь с дрожью в пальцах и стараясь не смотреть на блондина.   Вода чуть подрагивает, когда Мидей опускается в горячую ванную. Пена послушно ложится по линиям его тела, оставляя ровно столько пространства, чтобы можно было додумать остальное. Он замирает, прикрывает глаза, откидывает голову на край ванны, позволяя свету лечь на шею, ключицы, щеки. Словно позирует бессознательно, но идеально.   — Готов? — спрашивает Фаенон. Его голос хрипит.   Мидей едва заметно улыбается:   — Фотографируй, пока я не передумал.   Фаенон поднимает камеру, ловит первый кадр — и забывает, как дышать. Он двигается вокруг, медленно, на полусогнутых ногах, как будто приближается к чему-то святому. Щёлкает затвор, снова, и снова. Мидей не позирует — он существует. Красиво, по-настоящему, непринуждённо. Грудь медленно поднимается на вдохе, пальцы касаются воды, играя с отражением. Глаза чуть приоткрыты — тёплые, тяжёлые, пристальные. Фаенон едва удерживает камеру прямо.   На мгновение он опускается ниже, чтобы изменить угол, и видит, как одна светлая прядь падает на лицо Мидея. Автоматически тянется рукой, чтобы убрать её — и тут всё замирает. Их взгляды встречаются. Он не отводит руки. Его пальцы чуть касаются влажной кожи у виска, и время перестаёт существовать.   Он медленно дотрагивается до выбившейся прядки, продолжая неотрывно смотреть в глаза блондину. Пальцы дрожат едва заметно, когда он аккуратно заправляет волосы за ухо Мидея. И тут же резко отдергивает руку, словно внезапно очнувшись ото сна.   — Прости... Профдеформация, — нервно усмехается он, поспешно отводя взгляд от прожигающих золотых глаз.   — Убери камеру, — не говорит, а приказывает Мидей. Голос его спокоен, но в нем слышится что-то потаенное. Он не отводит взгляда, как голодный хищник, выслеживающий добычу.   Фаенон, затаив дыхание, послушно отставляет камеру в сторону, аккуратно ставит её на стиральную машинку и медленно поднимает взгляд. Его губы приоткрыты, а глаза — полны тревоги и ожидания. Он пытается прочесть в лице Мидея ответ на немой, звенящий в воздухе вопрос.   Но ответа не будет.   В следующее мгновение Мидей резко тянет его за запястье, рывком утаскивая к себе в ванну. Одежда Фаенона моментально пропитывается водой, ткань прилипает к телу, но он не успевает ничего понять — потому что в ту же секунду Мидей впивается в его губы. Глубоко. Настойчиво. С жаром, будто сдерживал это желание вечность.   Фаенон замирает на долю секунды, а потом с глухим стоном выдыхает сквозь поцелуй и отвечает — с тем же нетерпением, с тем же голодом. Его руки сами собой обвивают шею Мидея, пальцы цепляются за мокрые светлые волосы, притягивая ближе. Тела сближаются до предела — между ними больше нет ни воздуха, ни слов.   Вода плещется, переливается через край. Всё остальное — больше не имеет значения. Теперь существуют только сбившееся дыхание, горячие ладони, изучающие чужое тело, захлестнувшее с головой желание, мягкие губы и тяжелые вздохи в перерывах от томительных поцелуев.   Мидей бережно обхватывает лицо Фаенона ладонями и начинает покрывать его поцелуями — аккуратно, почти благоговейно. Сначала — в красивый, чуть вздернутый нос, потом в острые скулы, в напряжённую линию лба, в изящный подбородок. Он не спешит — будто запоминает каждую черту, вдыхает каждую деталь, чтобы не забыть ни единого миллиметра этого любимого лица.   Он касается губами уголков глаз, едва заметно дрожащих от эмоций, скользит к длинным бровям, задерживается на веке — и снова возвращается к губам.   Но теперь — уже без прежней хищной страсти.   Теперь — с такой нежностью, от которой перехватывает дыхание. С особой, почти мучительной медлительностью, он льнёт к нему, словно в последний раз, вкладывая в поцелуй всё, что копилось в нём неделями: невысказанные чувства, неуверенные желания, надежду, тоску и страх потери.   И в этом поцелуе — вся истина, которую он не может выразить словами.   Он спускается уверенными пальцами от лица к плечам и начинает медленно снимать одежду с Фаенона, которая облепила чужое тело и словно стала второй кожей.   — Это лишнее, фотограф, — в перерывах между долгими поцелуями произносит блондин, и тут же возвращается к сладким губам Фаенона, продолжая сминать их и слегка покусывать. Их языки сплелись в медленном танце и изучают друг друга с бережным трепетом.    Мокрая одежда с хлюпающим звуком падает на кафель ванной и больше ничего не мешает Мидею изучать чужое красивое тело, пробегаясь кончиками пальцев от шеи к мышцам пресса, обводя незамысловатым узором каждый кусочек кожи синеволосого.   Он обхватывает горячими ладонями бедра фотографа и с нетерпением сжимает их, мысленно подмечая, какие они мягкие и упругие. Рука аккуратно ложится на чужой пах, который выдает Фаенона с головой — через тонкую ткань чувствуется его напряжение и желание. Мидей замирает на миг, впитывая этот ответ, будто запоминая, какой именно отклик вызывает в нём каждое его прикосновение.   — Ты такой чувствительный, — шепчет он, почти не касаясь губами уха Фаенона, и ощущает, как по телу фотографа пробегает дрожь.   Фаенон не отвечает — только глубже вжимается в прикосновения, будто растворяясь в них. Его руки запутанные в волосах блондина спускаются на плечи и крепко сжимают их, слегка царапая. Он будто наконец сдается — не Мидею, а себе. Тем чувствам, что захлестнули его, как и горячая вода в этой ванне — неожиданно, с головой, без остатка.   — Просто... не торопись, — выдыхает он. — Я не хочу, чтобы это было быстро.   Мидей отвечает только взглядом — тёплым, тяжёлым, бездонным. И снова касается его губ, теперь ещё мягче, ещё медленнее, ещё глубже.   Он не торопясь начинает стягивать домашние шорты Фаенона с его ягодиц вместе с нижним бельем, касаясь его кожи с почти священной осторожностью. Пальцы мягко скользят вдоль поясницы, по дуге спины, будто боясь спугнуть этот момент близости, наконец достигший пика своей хрупкой, почти невесомой интимности.   Мидей продолжает гладить его крепкую спину, словно не просто успокаивая, а подтверждая — «я здесь», «я рядом», «ты в безопасности». В этих прикосновениях нет ни малейшего желания подчинить или взять — только трепет, доверие и сдержанная, глубокая жажда быть ближе.   Фаенон не говорит ни слова. Он только дышит — медленно, шумно, тяжело. Его лоб упирается в плечо Мидея, а пальцы вцепляются в его бицепсы так, будто он тонет, и это его единственный спасительный остров.   — Тебя трясёт, — шепчет блондин, легко целуя его в макушку.   — Это не от страха, — глухо отвечает Фаенон и смеётся в кожу его шеи. — А от того, как сильно я этого хотел.   Мидей закрывает глаза и на секунду прижимается лбом к его лбу, словно молча благодарит его за это признание, за доверие, за смелость быть настоящим. Он не торопит. Он просто держит его — в воде, в тепле, в молчании.   — Не ты один желал этого. Мне кажется, я медленно схожу с ума с того самого момента, как мы впервые встретились, — продолжая волну искренности подхватывает Мидей. Он невесомо гладит Фаенона по спине, постепенно спускаясь ниже, — Ты мне нравишься, фотограф.                                                                                                                                                                                                  Фаенон чуть дергается, словно от того, как сильно эти слова попадают в него. Но не отвечает. Только касается лбом ключицы Мидея, чуть задерживается, как будто вдыхает его запах, и хрипло выдыхает:   — Скажи ещё раз.   — Ты мне нравишься, — шепчет Мидей прямо в его макушку и проводит рукой вдоль позвоночника, нежно, словно по хрупкой фарфоровой спине.   Он касается его так, будто впервые держит в руках живую душу, и боится сломать. И когда движения становятся чуть более откровенными, он не спешит, наблюдая за каждым вздохом, каждым вздрагиванием, каждым знаком согласия в теле Фаенона.   — Если что-то не так — сразу скажи. Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — негромко говорит он, вкрапляя слова между поцелуями, мягкими, едва ощутимыми, будто проверяющими, не слишком ли быстро он идёт.   — Всё хорошо, — почти простонал Фаенон, прижимаясь к нему крепче. — С тобой — всё правильно.   Мидей тихо улыбается, его пальцы легко скользят вниз, и когда он начинает помогать Фаенону раскрыться для него — делает это без резких движений, с безупречной нежностью и вниманием. Ни один жест не навязан — он всё чувствует, всё считывает, и движется дальше только с молчаливого согласия, с почти священной бережностью.   — Я не спешу. У нас есть всё время мира, — шепчет он, оставляя поцелуи вдоль линии плеча. — Просто скажи, если захочешь иначе.   — Не иначе, — хрипло выдыхает Фаенон. — Только так. Только с тобой.   В воде всё кажется нереальным — кожа горячее, дыхание громче, касания будто растворяются и рождаются заново. Всё становится одним сплошным доверием, тёплым и полным тихой, сладкой невыносимости.   Вода лениво плескалась о края ванны, будто подстраиваясь под ритм их дыхания. Она всё ещё казалась горячей, почти обжигающей, хотя уже давно не подливали кипятка. Все тепло исходило от их собственных тел. От жаркой кожи. От переплетённых рук. От ритма сердец, бьющихся в унисон.   Мидей сидел, прислонившись к краю ванны, полуприкрыв глаза. Вода доходила почти до груди, по которой лениво скользили редкие струйки пены. Его руки лежали на бёдрах Фаенона — полностью обнажённого, сидящего у него на коленях. Тот устроился осторожно, будто боялся потревожить что-то хрупкое.   Мидей молча поднял ладонь и провёл по линии спины. Осторожно, терпеливо. Как будто подготавливал. Как будто спрашивал: можно?   Фаенон чуть подался вперёд, наклоняясь к его уху:   — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Не отпускай меня, хорошо?   Мидей сдвинул бёдра, позволяя Фаенону устроиться удобнее, чувствуя, как горячая плоть скользит по его коже, как вода колышется от их движений.   — Держу, — хрипло ответил он, проводя ладонями по бёдрам, поднимаясь выше, обнимая его за талию. — Я всегда буду тебя держать, Фаенон.   Он впервые назвал его по имени.   Звук собственного имени, произнесённого этим голосом — низким, чуть севшим, с лёгкой хрипотцой, — будто ударил по нервной системе. Фаенон замер. Внутри что-то оборвалось, и тут же сжалось обратно, как струна под пальцами.   Имя прозвучало не просто как слово — как присяга. Как «теперь ты — мой».   Он вздрогнул всем телом, будто от разряда, пропущенного под кожу. Горячая дрожь пробежала по позвоночнику. Мурашки всколыхнули плечи и грудь, и на миг дыхание сбилось.   — Моё имя… — голос сорвался, стал почти шёпотом, — так горячо звучит из твоих уст. Ради этого момента стоило терпеть все твои «шакал», «синевласка», «объективчик» и прочую ересь.   Мидей усмехнулся, чуть склоняя голову ближе:   — Ну не всё сразу. Ты же терпеливый, фотограф.   — До определённых пределов, — шепчет Фаенон, снова прижимаясь лбом к его виску. — Но ради такого… я готов потерпеть ещё.   Мидей чуть приподнялся, чтобы помочь ему — аккуратно, одной рукой направляя, другой удерживая его в равновесии. Фаенон судорожно выдохнул, когда почувствовал лёгкое давление. Его пальцы сжались на плечах Мидея, ногти чуть впились в кожу.   — Тш-ш-ш, — успокаивающе шепчет Мидей, целуя его в ключицу. — Дыши со мной. Всё хорошо.   — Просто… не смотри так, — срывается с губ Фаенона, почти с улыбкой. — Я тогда вообще крышей съеду.   — А я хочу смотреть. — Он мягко касается лбом его подбородка. — Потому что ты красивый.   Он входит в него — медленно, почти неуловимо, будто растворяется в горячей воде и теле одновременно. Фаенон замирает, выдыхает — низко, глухо, прерывисто. Лоб утыкается в шею Мидея.   — Господи… — он выдыхает с дрожью. — Ты… ты такой…   — Скажи, — просит Мидей, двигаясь медленно, едва касаясь, сдерживая себя до последней черты.   — Такой настоящий… — Фаенон царапает его плечи и сдавленно смеётся. — Чёрт, я сейчас сгорю.   — Мы уже кипим, — усмехается Мидей, чувствуя, как вода будто становится ещё горячее, как их тела становятся одним целым.   И всё дальше происходит в полутишине, где слышны только дыхание, всплески воды и ритм их тел. Где поцелуи — это разговор, а прикосновения — ответы. Где Мидей двигается ровно так, как нужно Фаенону — чуть быстрее, чуть глубже, но всегда сдержанно, с доверием, с тем «я рядом» в каждом движении.   — Т-ты такой нежный и добрый, — почти шёпотом на выдохе произносит Фаенон, обвивая его шею руками. — Даже если прячешься за этой хмурой мордой.   Мидей отвечает поцелуем — долгим, тяжёлым, как признание.   И двигается глубже. Медленнее.   Как будто в этом акте — их разговор.   Как будто это и есть любовь, выраженная через дыхание, тепло, трепет и тишину.   Ночь прошла в тишине, разогретой не словами, а телом, доверием и редкими вздохами, тонущими в горячей воде. После — мягкие полотенца, разбросанная по полу одежда, редкие фразы, брошенные в полутьме, и сон, пришедший слишком быстро и слишком полно, как будто сам воздух в квартире был пропитан усталостью и удовлетворением.  

***

  Свет пробивался сквозь занавески, мягкий, утренний. Комната ещё не проснулась, но Мидей — уже. Он лежал, прижав к себе тёплое, мирно сопящее тело, ставшее таким родным, одной рукой лениво гладя Фаенона по спине. Волосы того торчали в разные стороны, щека уткнулась в его ключицу, и время будто замерло.   Он выглядел слишком спокойно — с растрёпанными волосами, неровным дыханием и полуулыбкой, затаившейся где-то в уголке губ. Мидей не удержался. Он дотянулся до телефона, лежащего рядом на тумбочке. Камера на телефоне тихо щёлкнула.   — Ты фоткаешь меня, пока я сплю? — лениво пробормотал Фаенон с закрытыми глазами.     — Ага.     — И зачем?     Мидей чуть улыбнулся, взглянув на экран.    — Потому что люблю все красивое.