судьба бьет и не всегда учит

На улице тучи покрыли всё небо, кажется темным, да даже можно сказать давящим. На часах шесть утра. Воспитатели пойдут через некоторое время будить на учёбу подростков и детей младших. Многие спят, но и немало кто уже встал. Слышно за комнатой, как тихие, еле слышные шаги проносятся, и за ними более тяжелые. За это время Матвеев уже научился различать их. Скорее всего, девушки носятся по этажу, чтобы собраться, а не биться головой о вопрос, что надеть. Шагов становится всё больше, а после суровый, можно сказать, голос и хлопок дверей. Разогнали всех, до семи утра, походу, чтобы шума за собой не несли. Лежать просто скучно, считая, что время за лежанием тянется так, будто специально не хочет идти. Скука прям смертная. В комнате все спят, и кто встанет, ведь не дураки. Можно было бы даже поспать, но сон не шел, а если бы и шел, то обрывками: просыпаешься будто от ночи с повышенной влажностью на улице, весь в поту и будто под наркотой.  Смотря в потолок, то в бок на спящее лицо Шепса, Дима пытался повторить материал, который дали. Сегодня вроде как семь уроков, а может и шесть — не запомнил. Да и вряд ли, считая, что уроки заменяют через день и предупреждают не заранее, но в целом и так нормально. В класс его перевели выше из-за того, что до переезда в это место он был отличником и преуспевал выше своих одноклассников. Пошел он в класс химбио, на врача решил идти в будущем, а на какого — сам не знал. Ну, главное — на врача. Помимо уроков сегодня была встреча с Владом, снова там же, где и было задумано, но за это время всё равно прогресс случился, и стали они по первому этажу ходить, хоть и нельзя было из-за детей маленьких, которые носились и боялись старших, по слухам и рассказам, как ужастики. В целом дни сурка проходят пять дней в неделю, но на выходных что-то всегда новое приключается, от чего цепочка прикрывается. Минута за минутой, десять за десятью, уже ответ был обратный у русого в уме, но тут дверь тихо-тихо открывается, и там Череваты стоит, показывая знак тихо и рукой подзывая. Сначала Дима не понял, что случилось или может что-то нужно, но, став с кровати и обув тапки, вышел к нему, а тот за запястье потянул к лестнице, где, хоть и эхо было, но в основном там никто не ходил.  — Ты чо?! — шепотом шипящим спрашивает кареглазый, но ответа не получает, и лишь когда на лестничную площадку зашли, ещё раз вопрос переспросил и наконец получил ответ.  — Да ничего, пойдем на улицу выйдем? Я покурю, а ты со мной постоишь? — говорит он так, будто такое каждый день происходит и у него девять жизней, а не одна. — Ого, ты прям так легко пройдешь? По твоему, вахтерша не сидит? — вопросом на вопрос отвечает парень и бровь приподнимает в какой-то непонятливости от ситуации. Выйти вообще запрещалось без ведома, да и только на прогулках, а тут прям всё легко и просто, от чего смутился он. За это и к директору попасть можно, а ещё хуже — к заучу, который ещё больше даст наказание. От работ, начиная, до ареста — что в комнате чисто сидишь и никуда не выходишь. И вообще, почему с Андреем или там по своим друзьям не пойдёшь? У тебя же есть. Чо я-то сразу? И вообще, по уставу нам нельзя пересекаться на улице из-за каких-то там условий, договоров и т. п. — с умным видом добавляет он, но в душе приятно и тепло, что именно его повел с собой, а не другого человека.  — Да не знаю, Андрей спит вроде, да и мои тоже. Смыл их будить для морды, стоящей грустной — объясняет тот спокойно, и будто что-то ещё добавить хочет, но голос сбивается. Почему именно к Диме подошел? Мелким как-то называл, хоть и разница в возрасте не такая великая. Мог ведь разбудить кого-то в комнате, и Андрея тем более, но не стал, и к нему сунулся первым. Хоть и идти дальше всех. Странно это было, но мысли с чем-то великим между ними откидывал сразу почти и аж головой встряхивал.  — Да вахтерша спит, что процентов, я так каждый день хожу, а записи не записываются, чтобы в архив пошли, от чего ещё легче. Не ссы, всё нормально будет, — и после сказанного, не дожидаясь даже его ответа, тащит за руку и что-то будто рассказать хочет. Только открывает рот, а после каблучки слышит и затыкается, и ещё быстрее ведёт, что аж за руку берет, чтобы не давить на запястье, и вытаскивает в проход дверей. И там правда висит только на стуле куртка с бейджиком — ну грех прям не уйти так спокойно.  — Я же говорил, — шепчет тот и после через металлодетектор оба в майках и шортах проходят.  На улицу, только выйдя, сразу дрожь по коже появляется вместе с мурашками. Да, уже не лето, но и не Дима для такого холода. Ну или это чисто из-за того, что в лёгком стоят. Отходят они за иву, стоящую чуть дальше входа, чтобы ни при каких условиях не спалиться, да и за весь камень точно не видно парней. Внутри было влажно ветвей, то огромных, которые аж доставали до земли, и только когда оба прислушались, что никого нет, старший сигарету достал и закурил, выпуская пар в сторону от них.  — Вот видишь, нас не спалили — уже отлично, — говорит он и садится на ледяную землю, опираясь спиной о дерево. — И вообще ты паникер, мелкий. — Я просил не называть меня так. Знаешь, не каждый день иду с девятиклассником курить в ветви ивы. — Закатывает глаза он и рядом садится. — А сигареты курить ты что чувствуешь от этого? Ну или если точнее, вкус какой? — и не получая ответа, между губ ему сигарету вставляют и поджигают.  — Попробуй и узнаешь, только не поперхнись, а то я тебя не потащу, — говорит тот с улыбкой и видит, как тот вздыхает и кашляет. — Романтика, Дима и сигарета, а после астма, — говорит он и свою тушит о землю.  — Ой. Не неси бред. У меня отец курил всю жизнь, есть чувство, и то где-то живой сидит, — протянув сигарету, даже на половину не выкуренную, говорит тот и морщится немного от воспоминаний.  Влад берет и докуривает, даже не сопротивляясь. У них это редкий татар, так скажем, итак их было получить тяжко, а тут ещё и мало осталось на несколько дней растянуть надо. До случая, когда выпустят по городу погулять на час, и из отложенных по удаче дядя или тётя купят им несколько пачек.  — А вообще, ты из-за чего здесь? Вроде умный, не трудный подросток, у нас таких нет из новеньких. В основном все бешеные, — в личное уже идёт Влад и понимает головой, что не надо, может, лезть, но язык прям развязывается от этой некой революции в взаимоотношениях, выходящих на новую, будто ступень. — Если не хочешь рассказывать, могу я начать. Мне уже не привыкать это говорить, так что думай сам, как хочешь.