судьба бьет и не всегда учит

— Если не хочешь рассказывать, могу начать. Мне уже не привыкать это говорить, так что думай сам, как хочешь. — Да ладно. Расскажу, только давай некому. Прям прошу, — говорит тот и будто в городе, как пазлы, складывает картинку, чтобы все складно рассказать и не было все запутано до ужаса. — Ну, я вообще не желанным ребенком был, мне это прям в лицо всю жизнь говорили, типа: лучше бы ты не рождался, и так нормально жили, если бы ты при рождении робином, то мне бы легче было. Все в это перерастали каждый раз, если кратко, ничего нового не было. Вроде я и привыкал, пока меня бить не начинали. Если мать еще как-то пыталась моментами защищать, из-за сплетений неких, то отец ее начинал еще сильнее избивать, а она меня моментами. Тирания, пьянки, наркота, как я подозреваю, все было про мою семью некую, но я любил их. Все же родители, — говорит он, а руки видно потряхивать стало, от чего их кладет за спину и смотрит вверх. Видно, тяжело говорить об этом, да и это понятно, не каждый пережил подобное. — Ты обещал тоже рассказать, так что давай тоже, а то у меня воспоминания плюнут слишком, — говорит тот, и одна слеза появляется. Родители в голове. Их силуэты и те самые мечты с детства в виде трезвых родителей, которые спокойно с ним играют и живут в мире и покое, а не то, что производило за стенами квартиры. — Отец застрелился, мама повесилась. Все хорошо было, пока отец мой не сделал это. Я мелким был, но помнил хорошо. Помню, как мама рыдала, и каждый день на могиле лежала пластом за мужа, то, что почему он ее оставил. Ее понять можно, он ее миром был будто, она в нем свои обломки травм детства убирала, но когда мне десять было, не выдержала. При мне повесилась, меня к стулу прикрепив ремнем, а я был худой сильно, и вообще легко было. Руки мне связала и поцеловала в лоб, а после... — губы трястись начались, он еще сигарету берет, и слезы капают. Боль пронзает по сей день и обида за то, что тут из-за нее и проблемы не пыталась решить, а просто самый легкий путь выбрала. — Я помню, досидел до вечера, наверное, а после и бабушка пришла, которая увидела меня зареванного и маму висящую ледяную. Она там на колени упала и кричала, помню, долго от боли, походу, а я снова в слезы. Она меня отдала сюда, по факту, сдав как котенка не нужного, и через год она умерла от приступа, мне сообщили. Она как чувствовала, что не доживет даже, чтобы меня ей оформили, — говорит он, а слезы уже градом. Он никому давно это не рассказывал, даже Андрею и многие близкие не знали полной истории, почему здесь, но ему смог довериться, хоть и знал его не много. Доверие пекло к нему, и чувства теплые были, те, которые он никому не мог доверить. Будто слабость покажет моральную, и ему вокруг шеи веревку натянут, и начнут шептать на зло громко, а веревку давить будут, что от недостачи кислорода на корточки садится будешь, а дышать не сможешь. Ира узнала это в моментах скандалов всех наших и давить начала. Я не хочу, чтобы об этом знали, а Игнатенко зачем-то хочет это все сделать так, чтобы выставить мне каким-то не таким, — уже договаривал он и взгляд устремил в ноги свои. Дмитрий не знал, что сказать. Он просто молчал и слушал, и ничего лучше не смог сделать, чем обнять. При этом так крепко, но аккуратно. Эти объятия были такими родными, не давался вообще ни один, ни второй такие сентиментальные прикосновения и милости эти. Как ни странно, Влад даже не оттолкнул и взаимностью ответил тоже с теплотой, какой мог. — Знаешь, ты мне за это время стал одним из близких, — говорит он и может еще что-то сказал, но шаги и шорохи как-то не дали этого сделать. Он знак сразу показывает, чтобы Дима молчал, и сквозь ветки пытается рассмотреть, кто это, а охранница ходит. Как-то странно, она в целом никогда не вставала, а тут ходить начала. В голове сразу план побега шикарный, конечно, работал бы он только в самых тупых фильмах, но не суть. Суть в том, что надо было что-то решать, или бы оба у завуча в ту же секунду сидели. — Матвеев, ты стонать можешь? — спрашивает он шепотом и на Диму смотрит, какой аж глаза по пять копеек вылупил. — Не просто так, конечно, а для дела. Смотри, мы под ивой, она сейчас будет круги ходить, до того, пока мелкие, походу, гулять не пойдут, а нам надо выбраться, так как школа. Если мы сделаем вид, будто мы трахаемся, то она пойдет куда? Правильно, сюда. А пока она сюда проберется, мы вылезем с другой стороны. — А сразу так сделать нельзя?! — Ну, она сейчас туда везде ходит, чувствую, мы так попадемся. Ну или можем дождаться, пока нас искать не начнут, — говорит тот и снова садится туда, где ствол дерева. — Я больше с тобой никуда и никогда не пойду, — со вздохом тяжелым говорит он и на Влада смотрит. — Ну, стонал первый. — А что я-то? — увидев взгляд добрый Димы, который был по чувству готов убить, он то первый начал. Вы когда-то слышали, как кричит чайка, и будто с дешевой до ужаса порнушки мужик кричит, тоном грубым? То это было похоже на это, но не на стоны. Конечно, план не сработал, и все же, когда Череватый охранницу выслеживал, не заметил прекрасную девушку под именем Людмила Анатольевна, которая следила за порядком и была по типу соцпедагога. Листья они отодвинули быстро, и за уши оттащили к завучу обоих. Там был чуть ли не смертный приговор вместе со смехом в голос. Ну или можно сказать, один из них паниковал, а второй дрожать не мог от того, что случилось и всех этих криков. План объяснять побег из дерева вообще пришлось по слогам, так как Влада пинать Дима стал от того, что он ржет, хоть и ситуация не смешная сильно. В итоге вынесли им работы общие на утро и отстранение от первых двух уроков. Первому оба не обрадовались, а второму Дмитрий тем более, а вот кареглазый готов был кричать: сосать, от этой новости. Выйдя от завуча и на время, смотря, оба понимали, что никуда не успевают. Урок уже второй заканчивается, а им еще надо умыться и собрать все, что делать правильно — не идти никуда в целом. В коридорах было пусто, когда они шли, все на уроках и что-то делают. Лишь детский смех с улицы от совсем маленьких был слышен, но это было как-то даже не критично. Пошли они в комнату Влада, чтобы тот покурил, и там поговорили хоть пару минут еще. Странное чувство вообще было там находиться, вроде был тут не раз уже, когда спрашивал за Александра, но именно чтобы с Владом то нет. Зайдя в комнату, сразу его поприветствовал срач на кровати Владислава, но это было как-то не важно. Она стояла у окна, от чего Дмитрий даже внимания на то, что было в остальных местах, не обратил. Он лишь на подоконник садится и сразу чувствует, как его за плечо в бок двигают, как бы отталкивая ближе к стенке, чтобы окно открыть, и почти сразу запах табака, какой он мог уже узнать из многих. Sobranie Element Ruby, с запахом кислым каким-то, но из всех, какие за последнее время чуял из комнат разных, ни с каким не спутает. Тигина заполняет пространство, и почему-то от этого комфортно. Молчать надо тоже уметь — правильная фраза, не со всеми это так комфортно, и чувства еще больше будто распространяются, в факте того, что не понятно, как их даже разъяснить. Будто ромашка в детстве на какой гадаешь и не знаешь, что получится. — Вот знаешь, — начал Дима, — а я ведь мог с тобой по сей день собачиться и ругаться, но я почему-то не кричу, а вот Ира да. — И не успевая догореть, его перебивают резко. — Потому что Ирина отсталая и поговорить не умеет, чтобы все точки расставить, да и как Шепс. Он по сей день на меня чуть ли не шипит на четвереньках, — выдыхая дым, говорит тот и уже на кровать садится с половиной выкуренной сигаретой. — И еще бы сейчас меня нахрен кастрировали, и волосы бы мне повыдергали, если бы узнали, что ты тут сидишь со мной и в сто одно несчастье тоже со мной лезешь, — уже с улыбкой, будто проматывая моменты, констатирует тот и по голове Диму взъерошивает. — Влад, а вот тебе кто-то нравится вот в целом? — спрашивает он, и сердце аж замирает. Конечно, он не любит его, но страх какой-то есть при этом непонятливый. — Есть, даже тебе больше могу сказать, ты знаком с этим человеком. — Ммм. Ну понятно, кто эта счастливица-то? Я же по знакомствам твоим много кого знаю и по сплетням тоже, — уже с ноткой грусти и под нос трепать начинает, но в голове осознание, что ему пятнадцать, и скоро шестнадцать, а ему четырнадцать лишь исполнилось не так давно. — Вот дурак ты, Димка, — смеется кареглазый и фильтр скидывает в окно, закрывая его быстро и сразу вставая рядом с парнем. — Вот ты сам как думаешь, с кем я матаюсь каждый день и все доношу? — спрашивает тот и смотрит на реакцию. Ну или на уровень аутизма, какой уже в процентах походу привысил двадцать точно, и когда видит, что тот плечами пожимает, вздыхает и с мягкостью в голосе говорит: — Дима, ну вот ты думаешь, я просто так тебе открылся? Я людям, дай бог, доверю то, почему я срусь с некоторыми, а тут я тебе всю биографию поведал, да еще и не частично. Я слишком привык к тебе и даже не мог скрыть улыбку и тактильность некую, какую не к кому не проявлял после смерти всех, кто мне был близок. А ты как луч солнца мне встал, какой не гаснет, — говорит он голосом, вроде спокойным, но видно, почему-то с каким-то мандражом. Такие слова еще парень никому не проговаривал, но тут прям не мог. Будто все шло глубоко с души, какая не давала этого не говорить, и тут последняя фраза, какую он обрывает уже. — Прости... Ничего не успев сказать еще, Дима чувствует, как над ним склонился кто-то и взял его за подбородок, а после губы теплые прислоняются к нему, и поцелуй с такой нежностью и упорством. Не мог почему-то он подумать об этом, и сразу глаза расширил. Ничего не понятно в этот момент было. Не на уме, не на деле, и когда тот отстранился спустя, может, секунд десять, Матвеев мямлить стал что-то невнятное и еле сборное, хоть в предложение.