Русская Гончая и Зимний Солдат

      Полина впервые ощутила себя чужим телом в этих стерильных коридорах. Она замерла, впиваясь взглядом в мелькающие силуэты. Каждый проходящий агент был как отпечаток одного и того же существа — с пустыми глазами-щелочками, с лицами, застывшими в вечной гримасе безразличия. Одни шаркали ногами, будто их конечности были приварены к телу ржавыми шарнирами. Другие несли бумаги, крепко прижав их к груди, словно эти листы были последним оправданием их существования. Третьи бормотали себе под нос одни и те же цифры, ритмично постукивая пальцами по бедрам — живые метрономы, отмеряющие такты институционального безумия. Её взгляд скользнул по женщине с перекошенным ртом, чьи пальцы нервно перебирали пуговицы на мундире. Рядом шагал мужчина с мутными, как аквариумное стекло, глазами, в которых плавали две чёрные точки зрачков. Все они были словно вылеплены из одного теста — серого, безвкусного, замешанного на страхе и послушании. — Полина? Голос Золы врезался в этот морок, заставив её вздрогнуть. Она сделала глубокий вдох, но воздух оказался густым и тяжёлым, как сироп. Мысли метались в черепной коробке, будто подопытные крысы в лабиринте без выхода. — Ко мне. Её ноги двигались автоматически. Первый шаг. Второй. Затем ускорение — лёгкая трусца существа, привыкшего к приказам. Она остановилась в полуметре от учёного, машинально склонив голову в привычной позе подчинённого. — Ты уже пол года ходишь на задания и каждый раз избегаешь отчеты, это неправильно. — Его голос звучал скрипуче, жутко наигранная забота и учтивость от чего холодило где-то внутри. — Какие у тебя ощущения после убийства человека? Они двинулись вперёд. Её ноги будто увязли в смоле — каждый шаг давался с усилием, хотя мышцы были напряжены до дрожи, готовые в любой момент сорваться в бег. — Никаких. Люди отвратительны. Фраза выскользнула ровной, как лезвие. Но под кожей клокотало что-то тёплое и липкое. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти продавили кожу, оставив на ладонях восемь одинаковых полумесяцев. — Вот как. — Зола что-то записал, и скрип пера по бумаге напомнил Полине звук рассекаемой плоти. Её внимание снова притянули проходящие мимо тени. Один агент с лицом, похожим на оплавленный воск, что-то бормотал, бессмысленно повторяя: «Порядок. Дисциплина. Порядок. Дисциплина». Другой, с трясущимися руками и подёргивающимся веком, нервно озирался, будто ожидая удара в спину. — А как твои отношения с напарником? Вопрос пронзил её, как игла. Солдат. Ходячий парадокс. Машина для убийств, в чьих глазах иногда мелькало что-то неуловимо человеческое. Он накрыл её курткой, когда её трясло от холода — жестокие металлические пальцы неожиданно осторожно поправили воротник. Но в следующее мгновение его взгляд скользил по её телу с холодным, почти клиническим интересом — не похотливым, но изучающим, будто он пытался понять, из каких деталей она собрана. — Наверное, нормально… — Её голос прозвучал глухо. — Разве может охотник ужиться с хищником? — А кто ты? Охотник или хищник? — В голосе Золы впервые появились нотки живого интереса. Полина остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. В висках застучало. Вопрос эхом отразился в пустотах её существа, будто камень, брошенный в высохший колодец. Она прикусила язык до боли — медной крови вкус напомнил ей, что она всё ещё жива. Её сознание упрямо отказывалось складываться в цельную картину, словно кто-то намеренно встряхивал коробку с пазлом каждый раз, когда несколько кусочков случайно находили друг друга. И вдруг перед глазами всплыл образ Солдата. Не того бездушного орудия, каким он был для всех, а того, кто в редкие моменты смотрел на неё так, будто видел не цель, не объект, а… Её пальцы разжались. Внезапное озарение ударило, как током: среди всех этих пустых оболочек, этих ходячих трупов, только в нём — в этом холодном, опасном существе — она ощущала проблески чего-то настоящего. — Полина? — Зола убрал руки в карманы халата, и складки ткани вдруг напомнили ей хирургические занавеси. — Я не знаю, — её плечи дёрнулись в слабой попытке сбросить тяжесть этого открытия. Но теперь она знала наверняка — в этом мире мёртвых душ только он один, её потенциальный убийца, казался ей по-настоящему живым. Они дошли до лаборатории. Резкий запах медикаментов ударил в нос, заполняя лёгкие едкой химической горечью. Полина инстинктивно задержала дыхание — этот аромат всегда ассоциировался у неё с болью, с холодным металлом инструментов, с белыми стенами, впитывающими крики. Она сделала шаг назад, уже представляя, как развернётся и пойдёт прочь. Но сильные руки лаборанта мягко, но неумолимо подтолкнули её вперёд. Дверь захлопнулась с глухим щелчком замка, звучавшим как приговор. — Ничего, мышка, — голос Золы прозвучал почти ласково, если бы не ледяная нотка в интонации. Он надевал стерильные перчатки, резина с неприятным шорохом обтягивала его пальцы. — Давай проведём пару тестов. Усилим твои навыки. Для твоего же блага. Полина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Её взгляд автоматически нашёл кресло с кожаными ремнями — знакомое, слишком знакомое. На ближайшем столике аккуратно разложены инструменты: шприцы с прозрачной жидкостью, электроды. Она сглотнула. Горло внезапно стало сухим, как пустыня. — Я… — её голос сорвался на хрип. — Я готова к заданиям. Без дополнительной подготовки. Зола лишь улыбнулся, поднося к её виску холодный металлический диск аппарата. Последнее, что увидела Полина перед тем, как мир взорвался болью — его глаза. Совершенно пустые. Не то что у Солдата.       Полина открыла глаза — или это лишь очередная иллюзия пробуждения? Пространство вокруг плыло в молочной дымке, растворяя очертания белых стен и мерцающих ламп. Гул аппаратуры напоминал отдалённый шум прибоя. Она потеряла счёт этим мнимым пробуждениям. Пальцы дрогнули в попытке пошевелиться, но тело не подчинилось — тяжёлое, чуждое, словно закованное в невидимый панцирь. Над койкой склонилась медсестра: пушистые белые кудри выбивались из-под стерильной косынки, а тёмные глаза смотрели с нарочитой теплотой. — Ты уже с нами? — голос звучал сладковато, как сироп. Полина попыталась ответить, но пересохшие губы лишь треснули по кровоточащей линии. Медсестра, не меняя улыбки, прижала к ране спиртовой тампон. Жжение заставило веки дёрнуться. — Ничего, скоро пройдёт. Когда глаза снова закрылись, сознание захлестнул хаос. Обрывки мыслей бились в черепе, как мотыльки о стекло. Что-то важное ускользало — последний якорь перед погружением в пустоту. «Что я забыла?» — Что, милая? — медсестра наклонилась ближе, и Полина уловила запах антисептика под сладкими духами. Ответом стал лишь хрип. Внутри всё распадалось — воспоминания, страхи, сама суть личности. Осталась только боль, пронизывающая каждую клетку, и вечный вопрос: Бывает ли мир без насилия? Без этих белых стен и чужих рук? Или тёплый свет — всего лишь новая ловушка? Голова повернулась на скрип двери. Каждое движение требовало нечеловеческих усилий, будто мышцы налились свинцом. — Тебе больно? — мужской голос прокатился по нервам, заставив инстинктивно сжаться. Она замотала головой — нет, нет, это не боль. Это нечто хуже: чувство, будто кто-то выскреб её изнутри, оставив лишь оболочку. Что-то хрупкое разбилось окончательно, и теперь осколки впивались в душу. Боль? Да. Но не та, на которую можно показать пальцем. Она чувствовала, как болит кровь в венах, как трескаются нейронные связи. Даже воздух обжигал лёгкие. Медсестра что-то говорила, но слова тонули в ватной тишине. Полина закрыла глаза и отпустила тихий выдох — и больше ничего. — Открой рот. Полина содрогается, когда грубые пальцы вытаскивают ее из темноты и впиваются в её щёки, насильно раскрывая рот. Что-то тёплое, густое, с привкусом железа заполняет её горло. Она давится, пытается выплюнуть, но сильная рука сжимает челюсти, заставляя глотать. Опять. Снова. Желудок сжимается, протестуя против чужеродной тяжести, но тело уже не её — оно принадлежит им. Трубки, иглы, капельницы — десятки разноцветных нитей, впившихся в вены, в мышцы, в саму плоть. Каждая капля вводимой жидкости вымывает из неё что-то важное. «Кто я? Где я?». Слабый вздрагивающий жест рукой — и в ответ жгучий укол по вене. Аппарат щёлкнул, как взведённый курок. Боль вспыхнула белым светом. Крик застрял в спазмированном горле, разрывая её изнутри. Где-то вдали прозвучало: — Реакция положительная. Продолжаем. Она запирает себя в собственном разуме, отчаянно пытаясь скрыться от невыносимой боли, разрывающей кости изнутри, выжигающей душу и медленно сжимающей горло ледяными пальцами. Делая шаг в глубины сознания, она погружается по колено в тёплую вязкую кровь, ощущая, как густая жидкость медленно обволакивает кожу, оставляя после себя липкие следы. Она ищет спасения, жаждет хотя бы мгновения покоя, но находит лишь бесконечный лабиринт собственных страхов. Ледяные глаза. Тяжёлый, пронизывающий взгляд, просекающий её насквозь. Он всегда где-то рядом — появляясь в углах сознания, мелькая в промежутках между вспышками боли, исчезая в тот момент, когда она пытается к нему обратиться. Наблюдая. Молча. А был ли он вообще? Или это просто ещё одна трещина в её разуме, ещё один обман воспалённого сознания? Обхватывая себя за плечи, она чувствует, как пальцы предательски дрожат, она находит его между скованностью и терзаниями. Пальцы непроизвольно тянутся к холодному металлу, к блеску той самой звезды — красной, как свежая кровь, как клюква из детских сладостей, которых, возможно, никогда не было. Один шаг вперёд — и он растворяется в веренице теней, оставляя после себя лишь горькое послевкусие одиночества. Горло сжимается, перехватывая дыхание, и она чувствует, как комок отчаяния подкатывает к самой глотке. — Не уходи… Её крик, хриплый и беззвучный, теряется в бесконечных коридорах сознания, не находя отклика. Но даже если это галлюцинация. Даже если этот образ — всего лишь плод её сломанной психики, порождение отчаяния и боли… Он остаётся единственным спасением. Потому что в его холоде — правда, более настоящая, чем всё, что её окружает. В его молчании — обещание, которое она не может расшифровать, но чувствует кожей. И когда тьма снова накрывает её, смывая остатки сознания, она цепляется за последнюю мысль, как утопающий за соломинку: Он придёт. Он должен прийти. Потому что больше некому.       Его выдернули с задания в срочном порядке. Коридоры базы, обычно наполненные механическим гулом шагов и сухими голосами докладов, теперь вибрировали от немой паники. Агенты сидели по своим местам, скованные неестественной неподвижностью — пальцы сжимали края столов, зрачки расширены, дыхание поверхностное и частое. Они не бежали, не кричали, но в их глазах читалось одно: они видели смерть. Солдат остановился на пороге оперативного зала, ощущая, как воздух здесь стал густым, как перед грозой. Никто не посмел поднять на него взгляд, будто боялись, что он заразит их тем же ужасом. — Доклад. — Его голос, низкий и ровный, разрезал тишину, как нож. Один из младших оперативников подался вперед, глотая воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — Гончая… — он запнулся, нервно провел языком по потрескавшимся губам. — Нестабильна. Сбежала. Ее пытались остановить, но… Он замолчал, но Солдат и так понял. Никто не вернулся. Внутри что-то дёрнулось — не страх, не тревога, а что-то глубже, почти инстинктивное. Он вспомнил ее на недавнем задании. Он вспомнил Бразилию. Тот проклятый карнавал. Их отправили устранить главарей наркокартеля, засевших в фавелах Рио. Задание было простым: войти, ликвидировать, исчезнуть. Но Полина… Она умоляла. — Десять минут, — её голос звучал невыносимо человечески, — Просто постой на крыше со мной. Он должен был отказаться. Должен был схватить её за шиворот и тащить к точке эвакуации. Но вместо этого… Он стоял в тени. А она — на краю крыши, освещённая разноцветными всполохами фейерверков. Внизу бушевало море людей: золотые костюмы, перья, музыка, пропитанная ритмами самбы. И её улыбка… Настоящая. Не та, что она использовала как маску перед начальством. Не та, что кривила её губы перед допросами. А другая — лёгкая, беззащитная, как у той девушки, которой она могла бы быть. Он наблюдал, как её пальцы сжимают ограждение, как глаза жадно впитывают каждый момент. Она смеялась, когда мимо пронеслась платформа с танцорами, и этот звук… Он запомнил его. — Когда? — Час назад. Она… — оперативник сглотнул, — она не сопротивлялась сначала. Просто шла. Потом… Потом что-то сломалось. Солдат развернулся, даже не дослушав. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. В голове уже складывалась карта — где она могла быть, куда бы побежала, что искала.       Он шагал по трупам, и это было слишком легко — настолько, что даже не вызывало никаких эмоций. Разбросанные конечности, вырванные с такой силой, будто тело было всего лишь куклой в руках разъярённого ребёнка, стали просто данностью, которую нужно было принять. Лица бывших агентов, застывшие в гримасах, смешавших ужас и отвращение, рты, перекошенные в немом крике, — всё это сливалось в единую картину методичного уничтожения. Чем дальше он продвигался, тем гуще становилась кровь под ногами, тем более жестокими выглядели следы её ярости. «Сколько за ней отправили?» — пронеслось в голове, но ответ был очевиден. Судя по количеству тел, их было немало — целые группы, брошенные на то, чтобы остановить её. И ни один не справился. Следы борьбы практически отсутствовали — они даже не успели оказать сопротивление. Все падали вперёд, в позах, говорящих лишь об одном: они пытались бежать. Повреждения на телах не походили на профессиональные убийства — это была слепая, неконтролируемая ярость, словно что-то внутри неё окончательно сломалось и вырвалось наружу. Он остановился возле последнего тела — молодого оперативника, чьё лицо он даже не помнил. Грудная клетка была разворочена, рёбра торчали в стороны, будто сломанные спицы. На стене за ним чётко отпечаталась окровавленная ладонь. Солдат фыркнул, осознавая всю абсурдность ситуации. Все эти люди, брошенные на поимку Гончей, были всего лишь пушечным мясом — живым щитом для главной верхушки. Те прекрасно понимали: рано или поздно она доберется и до них. Даже фон Штрукер, обычно такой язвительный и громогласный, теперь заперся в своем кабинете, передавая указания через перепуганных агентов, будто боялся, что его голос может привлечь внимание разъяренного зверя. Пнув ближайшее тело, Зимний Солдат поморщился. Труп сложился пополам, как марионетка с перерезанными нитями, затем грузно рухнул на пол, вываливая на бетон скользкие внутренности. В воздухе повис сладковато-металлический запах свежей крови, смешанный с едким ароматом испражнений — последний аккорд жизни этих людей. Он продолжил путь, следуя за кровавой тропой, которая становилась все гуще и отчетливее. Капли превратились в лужи, затем в целые озера, по которым приходилось идти, чувствуя, как липкая жидкость намертво прилипает к подошвам. В конце коридора виднелся выход с базы — и именно туда, словно магнит, вела эта жуткая дорожка. Солдат замедлил шаг, его бионическая рука непроизвольно сжалась в кулак. Где-то там, за этой дверью, была она. Та самая Полина, которая еще недавно восхищалась карнавалом в Бразилии. Та самая Гончая, которая теперь оставляла за собой лишь смерть и разрушение. Он глубоко вдохнул, ощущая, как холодный воздух обжигает легкие, и сделал последний шаг к выходу. Впереди его ждала правда — жестокая, кровавая, но неизбежная. И он был готов встретить ее лицом к лицу.       Найти Гончую оказалось делом техники — она даже не пыталась скрыть следы. Кровавые мазки на стволах деревьев, обрывки формы на колючих кустах, глубокие вмятины от сапог в лесной подстилке — всё вело к ней. Солдат шагнул под сень вековых сосен, и внезапно его тело отозвалось странной реакцией. По спине побежали мурашки — не от холода, а от того неподдельного, животного чувства, которое обычно предупреждает: здесь что-то не так. Воздух был густым, пропитанным запахом хвои и… медью. Слишком много меди. «Чем её, чёрт возьми, напичкали?» Солдат стоял в тени, впиваясь взглядом в тонкую фигуру Полины. Она сжимала в руке чужую конечность, наблюдая, как человек пытается отползти от неё. Его сломанная челюсть отвратительно болталась, а из разорванной шеи вырывались булькающие, хрипящие звуки. Словно почувствовав взгляд, девушка механически повернула голову. У Солдата всё похолодело внутри. Она стояла с окровавленным лицом, глядя на него таким тяжёлым взглядом, что становилось не по себе. «Она перегрызла человеку глотку…» Наклонив голову, она сделала шаг вперёд. Пальцы её разжались с тихим щелчком, и отрубленная конечность упала на снег, оставляя кровавую кляксу. — Гончая… — Зимний Солдат осторожно вытащил из рукава нож. — Стой на месте. Девушка не дрогнула и сделала ещё шаг. Её воспалённый мозг пульсировал, а взгляд был пуст и дик. Солдат инстинктивно отступил. — Гончая, стоять… — Она напряглась, губы дёрнулись, зубы тихо щёлкнули друг о друга. Она напоминала хищника, готовящегося к прыжку. — Фу. Неожиданно это сработало. Полина замерла, словно статуя, но её взгляд по-прежнему был прикован к Солдату. Кровь медленно стекала по подбородку, замерзая на морозе. Теперь он понял, почему его отправили её усмирить. Она была нестабильной. Слишком нестабильной. Те люди, которых она растерзала, не сделали ей ничего — они просто хотели вернуть её на базу. Но ничего не вышло. Перед ним был хищник, лишённый социальных норм, с искалеченной сущностью. И сейчас она даже не осознавала себя. Внезапно зрачки Полины сузились и она молниеносно бросилась вперед. Солдат едва успел отпрыгнуть в сторону — тонкие, но смертоносные пальцы лишь на мгновение задели его куртку, оставив на ткани рваные царапины. Каждое ее движение было выверено до совершенства — и в этом была его собственная вина, ведь именно он когда-то оттачивал эти приемы с ней в тренировочном зале. Полина издала раздраженный рык, когда атака не достигла цели, и развернулась к нему с выражением первобытной ярости на лице. Ее губы дрожали, обнажая стиснутые зубы. Действуя на автомате, Солдат наклонился, схватил с земли комок смерзшейся земли и с силой запустил ей в лицо. Ледяной снаряд с хрустом врезался в скулу, оставив кровавую царапину. На мгновение в его голове мелькнула надежда — может боль вернет ей рассудок. Но ответом был лишь низкий, животный рык. Пальцы Полины уже выхватывали боевой нож из ножен, лезвие блеснуло в холодном зимнем воздухе. Пришлось действовать жестче — он резко шагнул навстречу, грубо схватил ее за плечи и с размаху швырнул оземь. Тело Гончей с глухим стуком ударилось о промерзшую землю. На секунду воцарилась тишина. Затем раздался хруст — это Полина, не обращая внимания на возможные переломы, уже поднималась на ноги, ее глаза горели нечеловеческой решимостью. Капли крови с подбородка падали на снег, образуя яркие алые узоры. Солдат тяжело опустился на колено, прижимая Полину к промерзшей земле. Её тело под ним извивалось, как раненый зверь — пальцы с бешеным упорством цеплялись за его форму. Она рычала, хрипела, выкрикивала что-то бессвязное, и в этих звуках не было ничего человеческого. — Гончая. Он не знал, к чему взывать — к её разуму, к памяти, к тому, что осталось от Полины. Это не было обычным программированием, не тем, через что проходил он сам. Это было что-то другое — что-то, что текло в её крови, перестраивало нейроны, выжигало личность. Её пальцы нашли нож. Пришлось бить. Удар пришёлся точно в грудь, по рёбрам — глухой, болезненный, рассчитанный не убить, а остановить. Тело Полины дёрнулось, её крик оборвался, превратившись в стон. На мгновение в её глазах что-то дрогнуло — может, вспышка осознания, может, просто рефлекторная реакция на боль. Солдат резко перехватил её запястье, выкручивая нож из пальцев. Лезвие упало в снег с тихим шуршанием. Полина выгнулась всем телом, как стальная пружина, и её ботинок с размаху врезался в солнечное сплетение Солдата. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких, но вместо того чтобы ослабить хватку, он лишь сильнее вдавил её в снег, всей тяжестью своего тела пригвоздив к земле. Колено сильнее вдавилось в её живот, и Полина взвыла — нечеловеческий, хриплый звук, больше похожий на рык раненого зверя, чем на голос девушки. Снег хрустел под её бешеными рывками, превращаясь в кашу от её содроганий. Она билась, как пойманная в капкан лисица — с той же слепой яростью, с тем же отчаянием. Её пальцы впились в его предплечья, но он даже не дрогнул. — Хватит. — Его голос прозвучал не как приказ, а как констатация факта. Но Полина не слышала. Она выкручивалась, пытаясь укусить его за руку, её зубы щёлкнули в сантиметре от его запястья. И тогда он сделал единственное, что оставалось — резко ударил её в челюсть. Не покалечить. Не убить. Остановить. Её голова дёрнулась, ударившись о снег. Она тихо захныкала, сжалась под ним, но доверия к ней уже не было, только непонимание что делать дальше. «Застрелить» Мысль впилась в виски вытесняя все остальные мысли. А потом что, его просто сотрут до следующего напарника которого так же перековеркают как и ее. Солдат замер, ощущая под ладонью учащённый пульс Полины. Её тело наконец обмякло, но напряжение в мышцах ещё оставалось — она просто затаилась, как хищник перед последним броском. Его пальцы автоматически потянулись к пистолету у бедра. «Застрелить» Мысль была чёткой, как прицельная метка. Один выстрел — и эта безумная тварь перестанет быть проблемой. Но когда он представил, как её кровь растекается по снегу, что-то внутри сжалось. Он вспомнил лабораторию. Вспомнил, как её крики эхом разносились по коридорам, пока «учёные» что-то капали в её вены. Вспомнил, как она однажды, после особенно жёсткого «теста», сутками не могла остановить дрожь в пальцах. Пистолет снова оказался в кобуре. И тут Полина выкручивается. Её ладони, обжигающе горячие, сжимают его лицо, и прежде, чем он успевает среагировать, её губы прижимаются к его. Внезапный контакт — влажный, жаркий, отчаянный. Сердце пропустило удар, прежде чем разум успел осознать происходящее. На миг он ответил на поцелуй — инстинктивно, предательски. Его рука сама потянулась поддержать её спину, пальцы впились в ткань куртки… А потом она выскользнула из его хватки, как тень, рванув в чащу. «Предатель. Дурак. Сентиментальный идиот» Пистолет уже был в руке — холодный, надёжный, лишённый сомнений. Прицелился. Выстрел. Грохот выстрела разорвал лесную тишину. Вороны с карканьем взметнулись в небо, словно чёрный саван. Полина дернулась и кубарем скатилась в овраг. Пуля попала чётко в сгиб ноги — колено теперь представляло собой кровавое месиво, осколки кости торчали из разорванной плоти. Солдат медленно шёл к оврагу, пальцы белели на рукояти оружия. Прикосновение её губ всё ещё жгло его кожу, как раскалённый металл. — Ты кретин, — прошипел он сам себе, спускаясь по склону. Полина лежала на дне оврага, сжавшись в комок. Её дыхание было частым, прерывистым, но в глазах наконец появилось осознание — чистое, ясное, без намёка на безумие. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было ни страха, ни ненависти. Только усталость. И непонимание. — Ты… мог бы просто… прикончить, — её голос был хриплым, слова давались с трудом. Солдат стоял над девушкой наблюдая за ее реакцией, пистолет всё ещё в руке. — Мог. Полина сжалась, плечи поднялись к ушам, пальцы впились в собственные локти — будто пыталась схватить себя за шкуру и стянуть с костей. Глаза, ещё секунду назад дикие и осознающие, теперь смотрели сквозь него, в какую-то точку за спиной, где, возможно, маячили обрывки её воспоминаний. Или не маячили вовсе. Дрожь. Сначала мелкая, как ток на замёрзших проводах, потом сильнее — её тело затряслось так, что зубы застучали. Солдат видел такое раньше: у подопытных после электрошока, у новобранцев после первого убийства. Реакция на перегрузку. На слом. — Гончая, — его голос прозвучал резче, чем планировалось. Она не отреагировала. Капля крови с её разбитой губы упала на снег — ярко, как будто только что родилась. Он осознал — она не помнит. Ни его, ни их совместных заданий, ни даже того, что минуту назад сама бросилась на него и не помнит этот поцелуй. В её голове теперь только белый шум и последние секунды: боль, выстрел, предательство. Его пальцы сжались. Захотелось встряхнуть её, ударить, закричать — что угодно, лишь бы вернуть хоть каплю того огня, что был в ней до этого. Но вместо этого он резко присел перед ней, намеренно врезаясь в поле зрения. — Ты знаешь, кто я? Тишина. Только её прерывистое дыхание и где-то вдали — крик ворона. — Ты… — Её голос был хриплым, будто в глотку насыпали песка и теперь тот рвал слизистую, — Прострелил мне ногу. Вот и всё. Для неё он теперь просто очередной палач. Ни имени, ни истории — только пистолет и рана. Солдат резко выпрямился, отвернулся. На секунду его взгляд зацепился за стволы деревьев — там, где был вход в базу. Можно уйти. Оставить. Пусть добирается сама, если выживет. Но когда он сделал первый шаг, сзади раздался шорох. Полина попыталась встать — и рухнула в снег с приглушённым стоном. Он остановился. Проклял её. Проклял себя. Проклял ГИДРУ, этот бесконечный конвейер сломанных людей, где из живых делают оружие, а из оружия — мусор. Проклял весь чёртов мир — снег, что хрустел под сапогами, как кости под прессом. Проклял кровь, что растекалась по белому, как ядовитая краска. Проклял свою память, которая возвращалась к нему обрывками, как насмешка. И всё равно пошёл к ней. Шаг. Проклятие. Ещё шаг. Проклятие. Она лежала в снегу, сжавшись, но когда он наклонился, её рука вцепилась ему в запястье — слабо, но с остатками той самой ярости, что разорвала полбазы. — Отстань. Голос слабо протестующий, но в нём уже не безумие, а усталость. Та самая, что остаётся, когда адреналин выгорает, а тело понимает — ты проиграл. Он не ответил. Просто схватил её. Полина дёрнулась, но уже не сопротивлялась — только глухо застонала, когда её нога, с развороченным коленом, бессильно повисла в воздухе. — Ты… — Она задыхалась, но слова вырывались сквозь стиснутые зубы, — …мог бы просто добить. — Заткнись. — Его голос рванулся сквозь стиснутые зубы, словно пулемётная очередь. — Ты делаешь всем всё в тысячу раз хуже. Не глядя, не думая, впиваясь пальцами в её бьющееся тело так, что ткань ее формы затрещала по швам. Сжимал, пока девичий рваный стон не смешался со скрежетом его бионических пластин. — Успокойся, чёрт возьми. И — тряхнул. Резко, грубо, с такой силой, что её голова запрокинулась, а висок ударился о его плечо. Заставив взвизгнуть, заставив вцепиться мокрыми от крови пальцами в его воротник, заставив прижаться всем телом, будто пытаясь провалиться сквозь него — подальше от этого леса, от базы, от всего. — Там страшные люди… — Шёпот девушки обжёг кожу шеи, горячий, прерывистый, словно выдранный клещами из самой глубины. И он понял. Схватив её ещё крепче, чувствуя, как её сердце колотится где-то между его рёбрами, осознавая, что она не просто боится — она уже там. В лаборатории. На столе. Под скальпелями и иглами. Там, где её ломали снова и снова, пока не вытравили даже страх, оставив только животный ужас. — Я буду рядом. Говорил сквозь зубы, не глядя, не позволяя себе дрогнуть, игнорируя то, как дыхание Полины сильнее обжигает шею, как ногти впиваются ему в одежу, будто она всё ещё пытается зарыться в него, спрятаться, исчезнуть. — С тобой ничего не сделают. — Пауза. Глубокая, как пулевое ранение. — Просто… будь хорошей девочкой. Голос сорвался, став вдруг слишком тихим, слишком человеческим. — И перестань брыкаться.       С ней действительно ничего не сделали. Он стоял посреди лаборатории, как живой укор человечеству — неподвижный, безмолвный, с ледяными глазами, в которых читалось лишь одно: «Попробуйте. Просто попробуйте». Лаборанты метались вокруг Полины, стараясь не смотреть в его сторону, притворяясь, что не замечают, как их пальцы дрожат над инструментами. Она сидела на кушетке, сжавшись, втянув голову в плечи, будто пытаясь стать меньше. Но когда ей набросили медицинскую рубаху — тонкую, почти прозрачную, но хоть что-то — её плечи дрогнули и ослабли. Он видел это. Видел, как она уцепилась в край рубашки, сжимая ткань в кулаках, будто боялась, что её отнимут. Ран не было кроме колена. Раздробленный сустав, кровавая каша из связок и осколков кости — но даже это затянется. Они вкололи ей что-то, заставив её вздрогнуть, но не закричать. Наложили бандаж, туго затянув ремни, игнорируя её сжатые челюсти. — Должно зарасти за пару дней, у неё высокая регенерация. — Голос раздался рядом с Солдатом. Мужчина в белом халате, щеголеватый, с папкой в руках, куда аккуратно вносились каждые её показатели. — По-хорошему, её утилизировать. Солдат не повернул головы. Но воздух вокруг сгустился, будто даже молекулы застыли в ожидании. — Она важный эксперимент, каждого зверя можно приручить. — Голос сладкий, играющий, как шёлк по лезвию. Медсестра с белыми кудряшками и слишком красными губами поставила на стол поднос с окровавленными инструментами. Её улыбка растянулась, обнажив ровные белые зубы. Пальцы коснулись Полиных волос, заставив её вздрогнуть, но не отдернуться. — Наша Гончая всё преодолеет.       Солдат вошёл поздно ночью, когда база замерла в искусственном сне. Дверь скрипнула предательски громко, но дальнейшего звука не последовало — будто сама тьма пропустила его. В тусклом свете лампы на полу валялись жестяные тарелки, блестящие, как осколки разбитого зеркала. Пустые. Вылизанные дочиста. Полина сидела на койке, неестественно прямая, будто кто-то вставил ей вдоль позвоночника стальной прут. Она проглотила всё — послушно, безропотно, не оставив ни крошки, как хорошая, воспитанная собачка. Но сил убрать посуду не хватило — руки дрожали. Её трясло. Даже сейчас, под шерстяной кофтой, которую она судорожно натянула поверх дрожащего тела. Мелкая, неконтролируемая дрожь, будто под кожей бегали тысячи мурашек. Голова раскалывалась — казалось, череп вот-вот лопнет по швам, выпустив наружу клубящийся маревом больной мозг. Тело ломило, словно кто-то вывернул все суставы, а потом собрал обратно, но криво, небрежно. Нога. Эта проклятая, бесполезная нога лежала на койке, как чужеродный придаток. Бандаж белел в полумраке, выделяясь на фоне серых простыней. Она пыталась согнуть её, притянуть к себе — хотя бы так, хотя бы чуть-чуть защититься, свернуться калачиком в углу. Но нога не слушалась, оставаясь мёртвым грузом, напоминанием о его пуле. Он стоял в дверях, застывший, как статуя. Его тень, длинная и угловатая, тянулась через всю камеру, касаясь её дрожащих пальцев. Но не дотрагиваясь. Никогда не дотрагиваясь. — Ты пришёл? Голос её рассыпался в тишине. Она оторвалась от созерцания собственных ладоней — исцарапанных, с полумесяцами засохшей крови под ногтями. Взгляд скользнул по нему, не задерживаясь, будто боясь обжечься. Губы сжались в тонкую ниточку, когда она отвернулась к серой стене. — Мне вернулась часть воспоминаний. — Пальцы сжали край матраса до побеления костяшек. — Я почему-то считала… что ты меня тогда спасешь с этой проклятой койки, наивно. Солдат вошёл, дверь захлопнулась с глухим щелчком затвора. — Меня отослали на задание, без тебя. — Металлические пальцы сжались в кулак. — Наверное, чтобы я не смог спасти, их план был — вывести тебя из зоны возможностей. Стул заскрипел, когда он опустился рядом с койкой. Сложенные на коленях руки напоминали кандалы. Глаза впивались в её профиль, выискивая хоть искру узнавания в этих тёмных зрачках. Хоть отблеск того, что было между ними до… — Я не помню, что творила в этом безумии. — Голос Полины сорвался на хрип, когда она вновь попыталась согнуть ногу, бандаж хрустнул, но не поддался. — Только то, что ты прострелил мне ногу, было больно. В его висках застучало. Глухо, настойчиво, как прицельный лазер перед выстрелом. Она не помнила. Не помнила ничего. А её губы… её губы вновь вспыхнули на его собственных — призрачное, запретное воспоминание, оставшееся лишь в его памяти. Как украденный поцелуй. Как предательство. Как единственная искренность в этом мире лжи. Он медленно выдохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. А она всё смотрела в стену, будто там, в трещинах бетона, было написано объяснение всему этому кошмару. — Мне остаться? Голос его прозвучал чужим. Он уже ненавидел себя за эти слова, за эту слабость, за эту предательскую искру надежды, что тлела где-то в глубине. Бионические пальцы непроизвольно сжались, пластины скрипнули от напряжения. — Тебе надо отдохнуть… — Продолжил он, глотая последние крохи достоинства. — Если тебе будет легче… я смогу посидеть с тобой. Каждое слово обжигало горло, как яд. Он, хладнокровный убийца, предлагающий себя в качестве её охраны. Какой жалкий фарс. Полина медленно повернула голову. В её глазах — ни признания, ни благодарности. Только усталое безразличие раненого зверя. Он резко поднялся, стул грохнулся на пол. Надо было уходить. Быстрее. Пока не совершил ещё одну ошибку. Пока не сказал то, что нельзя брать назад. — Останься. — Голос её прозвучал неожиданно тихо, почти беззвучно, будто она и сама не верила, что говорит это вслух. Пальцы, всё ещё дрожащие, сжали край одеяла. Мужчина тихо замер. Секунду. Две. Потом раздался скрежет бионических суставов, когда он опустился обратно на стул — медленно, будто боясь спугнуть эту хрупкое перемирие между ними. — Хорошо. Одно слово. Ничего лишнего. Но в темноте камеры, под тусклым светом лампы, его рука — настоящая, тёплая — нерешительно протянулась к её одеялу. Не касаясь её. Не нарушая границ. Просто… ближе. Полина не отдернулась. И это уже было что-то.       Теперь она была чуть ближе, чем нужно — и это раздражало. Солдат ловил себя на том, что молча выискивает её в толпе агентов — вот эти волнистые волосы, подпрыгивающие в такт неуверенным шагам, вот эта привычка пригибать голову, будто стараясь стать невидимкой. Он яростно убеждал себя, что ему абсолютно всё равно. Что если она ничего не помнит, то и ему стоит стереть это из памяти. Но память — предательница. Полину теперь боялись. Не все, конечно. Но большинство агентов нервно сворачивали с пути, едва замечая её. Отступали на безопасное расстояние, прятали за спинами дрожащие пальцы. Девушка делала вид, что не замечает — она всегда была отчуждённой, всегда пряталась в тенях. Но он-то видел. Видел, как её плечи напрягались, когда вокруг становилось слишком пусто. Вот и сейчас. Она сидела в стороне — одинокая фигура за столом, вокруг которого специально никто не садился. Пустые стулья кричали громче любых сплетен. А они, конечно, шли — перешёптывания, взгляды исподтишка, истории о том, как она разорвала тех, кто попытался её остановить. Полина ковыряла ложкой в липкой массе еды, выискивая что-то, известное только ей. Скучающий взгляд. Напряжённые пальцы. — Тебе нельзя вставать. — Солдат устало потер переносицу, чувствуя, как начинает болеть голова. Она не ответила. Просто отодвинула тарелку, оставив еду почти нетронутой. — Так посадите меня на цепь уже. Губы её дрогнули в кривой усмешке, когда она резко поднялась со стула — назло себе, назло ему, назло этому проклятому месту, где даже воздух пропитан страхом. Колено гудело тупой болью, но она игнорировала это, делая шаг. Потом ещё один. Доказывая. Ему лишь пришлось пропустить ее и досчитав до десяти проследовать за ней, потому что знает что не примет помощь, знает что будет сопротивляться, брыкаться и кричать, а ему это было не нужно. Они шли по коридору. Солдату даже не приходилось её догонять — его шаг умещался в её трёх. Длинные, размашистые шаги, привыкшие к побегу, теперь сдерживались, подстраиваясь под её неровную походку. Полина упорно его игнорировала. Смотрела вперёд, будто он был пустым местом, призраком, которого можно не замечать. Не то от обиды, не то от чего-то ещё — может, от стыда за свою слабость, за эту проклятую ногу, которая до сих пор не заживала до конца. И вдруг — остановка. Девушка оперлась о стену, резко вдохнув через зубы. Пальцы вцепились в холодный бетон, сжимая его так, будто пытались раздавить. Лицо исказилось гримасой боли — тихой, сдавленной, но от этого ещё более невыносимой. Солдат замер. — Можем поговорить об этом. Голос его был ровным, но в нём читалось что-то — может, раздражение, может, усталость, а может… беспокойство. Полина не ответила. Только закрыла глаза, будто пытаясь стереть эту боль, этот момент, его присутствие.       Он резко схватил её за локоть — не предупреждая, не давая опомниться. Пальцы впились в тонкую ткань рукава, продавливая кожу до боли. — Ты что, с ума… Но он уже вталкивал её в подсобку — тёмную, тесную, пахнущую пылью и мылом. Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком, отрезая последний луч света. Полина взвизгнула, но звук застрял в глотке, когда он толкнул её глубже — в полную тьму, где даже дыхание отдавалось эхом. Темнота подсобки сгущалась между ними, как живая субстанция, пропитанная запахом машинного масла и пыли. Единственный луч света, пробивавшийся из-под двери, резал пространство по диагонали, выхватывая из мрака её расширенные зрачки, в которых плавала животная паника, синяки под глазами, оставленные бессонницей и болью, дрожащие пальцы, вцепившиеся в собственные локти. — Гончая. Его голос расколол тишину, как лёд под сапогами — резко, неожиданно, с той самой металлической ноткой, которая всегда появлялась, когда он терял терпение. Он сделал шаг вперёд, намеренно громко, заставляя пустые банки из-под хлорки звенеть на полках. Его тень накрыла её полностью, и она инстинктивно вжалась в стену, будто пытаясь провалиться сквозь неё. — Мы напарники. Не вопрос. Не напоминание. Приговор. Он прошёлся вдоль стеллажей, намеренно задевая плечом упаковки, сбивая пыль, создавая шум — слишком громкий для этой крошечной комнаты. Каждое его движение было резким, неестественно чётким, будто он боялся, что если остановится хоть на секунду, то сломается. — То, что делают с тобой мне не нравится. — Он резко развернулся, и в темноте блеснули его глаза — холодные, как лезвие. — Меня не стирают и мой мозг сейчас в стабильном порядке. Он полностью обернулся к ней, и в этот момент луч света упал ему на лицо, выхватив жёсткие черты, тень щетины, тонкий шрам над бровью. Полина не дышала. Она прижалась к стене, скрестив руки на груди — последний защитный барьер, который у неё оставался. Её глаза — тёмные, слишком широкие — лихорадочно метались по комнате, выискивая выход, спасение, что угодно. Даже если его не было. — Мне не нравится тебя подстреливать. — Он сделал шаг вперёд, к ней, просто к этой мнимой практически призрачной связи. Его голос упал до шёпота, но каждое слово било точнее выстрела. — Мы должны работать сообща чтобы понять как работать против. Полина резко вскинула голову, в её глазах вспыхнули осколки сломанного стекла. — Сообща? — Вырвалось у неё, голос сорвался, в нем появилась жалобная обида, та самая которая засела в уголочках её разума. — Ты сначала прострелил мне ногу, а теперь… Она сделала шаг, превозмогая пронзающую боль, сжимая зубы до скрежета, чувствуя, как бандаж впивается в распухшую кожу. Солдат не выдержал. Его бионическая рука взметнулась, впиваясь пальцами в её шею — не душа, а приковывая к месту, чувствуя под металлом бешеный пульс. — Ты не помнишь, — вырвалось у него, голос предательски дрожит, он смотрит в её глаза, жадно и с укором. — Не помнишь, чтобы делать хоть какие-то выводы. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он прижал её к стене, слыша, как её дыхание стало частым и прерывистым. — Стоять. — Рявкнул он, чувствуя, как по спине бегут мурашки, как кровь стучит в висках.       Стена холодная под его живой ладонью, шершавая от времени и бесчисленных прикосновений. Он впивается пальцами в бетон по обе стороны от её головы, сжимая так, что суставы белеют, а в мышцах предплечий возникает дрожь — не от усталости, а от того напряжения, что копилось месяцами. Голова его тяжело опущена на её плечо, горячее дыхание оставляет влажный след на коже, а руки — чёртовы руки — предательски дрожат. Не просто дрожат, а живут своей собственной жизнью, выдают всё, что он так тщательно скрывал под слоями льда и дисциплины. Полина не дышит. Она замерла, как лань перед выстрелом, даже ресницы не дрогнули — только губы, лёгкая, едва заметная рябь по влажной коже. Глаза закрыты: не вижу — значит, этого нет. Нет этого напряжения, что сжимает рёбра. Нет этой дрожи, что бежит по спине. Нет этого проклятого чувства, от которого сводит живот и путаются мысли. А от неё пахнет клюквой. Терпкой, зимней, будто она впитала в себя весь морозный лес, всю его хрустящую под ногами свежесть. Этот запах пробивается сквозь казённую ткань формы, сквозь яркую звезду на груди, сквозь все те барьеры, что они годами выстраивали между собой. Он ненавидит эту звезду. Ненавидит форму. Ненавидит её. Но больше всего он ненавидит то, что не может оторваться. Его руки скользят по её бёдрам, пальцы впиваются в ткань ремней, слегка притягивая её к себе. Не рывком, не грубо — медленно, давая последний шанс. Она прижимается к нему, будто ищет спасения, будто боится, что если отстранится — рассыплется. Ее тело — податливое, мягкое, словно патока, текучая и безвольная. Овечка перед волком. Беги. Сейчас. Пока ещё можешь. — Прости. — Он заранее решил: если она не захочет — отпустит. Не станет преследовать. Не станет удерживать. Просто разомкнёт пальцы, и всё. Но она не убегает. Бионическая рука сжимает чуть сильнее — автоматически, будто механизм даёт сбой. И впервые за долгие годы его бесит, что не чувствует кожей её тепла. Не ощущает, дрожит ли она под его прикосновением, или это ему только кажется. Полина тихо выдыхает, отстраняясь ровно настолько, чтобы лопатки упёрлись в стену. Взгляд её поднимается через силу — и тонет в его глазах. Не в пустых, ледяных, а в горящих. Не пламенем — отблеском сквозь метель, тем самым, что манит путников в глухую ночь. За дверью — шаги. Чьи-то тяжелые ботинки стучат по бетону. Они синхронно отступают вглубь подсобки, в темноту, где их не достанет даже случайный взгляд. Где не будет ни теней, ни свидетелей. Только они. И этот контраст — ее хрупкость и его мощь, ее дрожь и его сталь — выбивает воздух из легких. Колени подкашиваются, мысли путаются. Все вокруг — туман, кроме него. Она задыхается. Губы приоткрыты, дыхание сбито. Всё в ней кричит отойди, но тело тянется к нему, как растение к свету — неосознанно, вопреки всем доводам разума. — Я… Она не знает, что хотела сказать. Не успевает. Потому что солдат наклоняется ближе. Его дыхание — горячее, шершавое — обжигает щеку. Кожаные ремни формы натягиваются на груди, скрипят под напряжением. Его рука — живая, та, что чувствует — осторожно касается её лица. И мир взрывается. Всё происходит слишком быстро — и в то же время будто в замедленной съёмке. Полина распахивает глаза, но вместо того чтобы отпрянуть, вжимается в него ещё сильнее, ещё беспощаднее, как будто пытается стереть последние границы между ними. Её тело само тянется к нему — она приподнимается на цыпочки, пальцы впиваются в кожаные ремни его формы, а бионическая рука сжимает её бедро так, что под кожей останутся синяки. Их губы встречаются. Сначала — случайно, неуверенно, лишь краешек её рта касается его. Она чувствует вкус пороха, железа и чего-то дикого, чего-то, что заставляет её кровь бешено стучать в висках. А потом он берёт контроль. Рука, только что ласкавшая её лицо, теперь грубо хватает за талию, прижимает так близко, что между ними не остаётся ни миллиметра свободного пространства. Он поднимает её — одним движением, без усилия — и прижимает к стене с такой силой, что воздух вырывается из её лёгких со сдавленным стоном. Полина закрывает глаза. Нога инстинктивно обвивается вокруг его пояса, цепляется, как будто боится, что он исчезнет, если ослабит хватку хоть на секунду. Но бионика крепко сжимает бедро, так чтобы поврежденная вторая нога могла спокойно висеть и не болеть. Сначала — лишь дыхание. Горячее, неровное, смешивающееся в узком пространстве между их лицами. Он чувствует, как её грудь вздымается частыми, отрывистыми движениями, как пульс бьётся в тонкой коже её шеи. Потом — касание. Не решающее, не уверенное — случайное. Его нижняя губа задевает уголок её рта, и она вздрагивает, но не отстраняется. Вкус её — терпкий, с лёгкой горчинкой кофе и чем-то неуловимо сладким, будто капля мёда, растёртая по губам. Он медленно проводит кончиком языка по её верхней губе, ощущая, как она дрожит под этим прикосновением. Её дыхание срывается, становится прерывистым, и она невольно приоткрывает рот — приглашение, сдача позиций, последний шаг перед падением. И тогда он углубляет поцелуй. Уже не осторожно, не пробуя — с голодом, с яростью, с тем отчаянием, что копилось слишком долго. Его рука скользит по ее телу вверх, пальцы вплетаются в пряди, слегка оттягивая голову назад, открывая шею. Он слышит, как она тихо стонет — звук, рвущийся из самой глубины, сдавленный, но от этого ещё более откровенный. Её губы мягкие, податливые, но теперь она отвечает ему — неумело, робко, но с той же страстью. Их зубы сталкиваются, дыхание смешивается, и он чувствует, как она тонет в этом, как теряет контроль, как её пальцы впиваются в его плечи, цепляясь, будто боится, что он исчезнет. Он отрывается на секунду — лишь чтобы увидеть её: глаза полузакрыты, губы влажные, припухшие, щёки покрыты лёгким румянцем. Она выглядит ошеломлённой, потерянной, и это сводит его с ума. И снова — губы. Теперь медленнее, глубже, с той нежностью, что прорывается сквозь ярость. Его язык скользит по её нёбу, и она вздрагивает, её тело выгибается, прижимаясь к нему. Он чувствует каждый её вдох, каждый трепет, каждый содрогание — будто они связаны теперь не просто прикосновением, а чем-то большим, чем-то, что не назвать словами. А потом — последнее, едва ощутимое прикосновение. Его губы слегка касаются её ещё раз, уже почти нежно, почти с сожалением, будто даже сейчас, в этой близости, он боится причинить ей боль. Но она не даёт ему отдалиться. Её пальцы впиваются в его волосы, притягивая обратно, и поцелуй вспыхивает с новой силой — уже без осторожности, без оглядок, только жар, только желание, только они. Он отрывается внезапно, оставляя её опустошённой. Губы его влажные, слегка приоткрытые, дыхание срывается на хрип. Опускает её на пол и отшатываясь отходит в сторону. Смотрят друг на друга ошарашенно и потерянно, дыхание сбитое и прерывистое не заглушает стучание сердца. Дверь с грохотом бьётся о стену, эхо разносится по коридору, и кто-то падает с глухим стуком, сбитый с ног. Ему всё равно. Его дыхание ещё неровное, губы обожжены её прикосновением, а в груди — хаос, который он не в силах упорядочить. А Полина… Она медленно сползает по стене, как тень, теряющая форму. Колени подкашиваются, и она оседает между банками спирта и пыльными тряпками, в этом укромном уголке подсобки, где пахнет моющим средством и стерильностью. Её пальцы бессильно сжимают воздух, потом впиваются в собственные колени. Она хочет исчезнуть, раствориться, стать такой же неодушевлённой, как эти пустые бутылки вокруг — прозрачной, безмолвной, пустой. Но сердце — предательское, непокорное сердце — не слушается. Оно бьётся. Бешено. Яростно. Каждый удар отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в дрожащих губах. Она прижимает ладонь к груди — этот жест одновременно и защитный, и бесполезный. В ушах звенит, а на губах ещё живёт вкус его — порох, сталь и что-то неуловимо своё, что не должно было там быть. Шаги в коридоре становятся громче, торопливее. Кто-то зовёт её по имени, чей-то голос звучит тревожно. Но она не может ответить. Не может пошевелиться. Всё её существо всё ещё там, в этом поцелуе, в этом моменте, когда мир сузился до точки соприкосновения их губ. И сердце… Чёртово сердце… Оно не останавливается.