Русская Гончая и Зимний Солдат

Солдат очнулся в вагоне, размытом временем и промывкой мозгов. Тело шатало так, что живот сводило судорогой, а тошнота застревала в горле противным комком, обжигая слизистую. Казалось, он наглотался крысиного яда, и теперь внутренности медленно растворялись. Он попытался сделать шаг, но ноги не слушались — тело вмерзло в пространство. Оставалось лишь наблюдать, как медленно приближается единственный выход, за которым бушевала метель. Ледяной ветер хлестал по металлической обшивке вагона, выстукивая похоронный марш. Закрыв глаза, он отсчитал до десяти. Колени подкосились, и он рухнул вниз. Он всегда падал. Даже когда чьи-то руки тянулись поймать. Потом появлялись другие, и ещё. Сколько было этих снов? С каждым разом рук становилось больше, но они не помогали — лишь царапали кожу длинными ногтями, оставляя кровавые борозды, которые потом ныли, напоминая о бессилии. Не позволяя себе упасть окончательно, он вновь оказывался в вагоне. Снова тошнота. Снова мучительное наблюдение, как его тянет к выходу, цепляясь пальцами за пустоту, чувствуя, как от тревоги в груди застревают осколки льда. В какой-то момент его скрючило пополам — не только от тошноты, но и от едкого страха, от усталости, въевшейся в кости. Он просто хотел твёрдой земли под ногами. Хотел, чтобы эти бесчисленные руки, рвущиеся из тьмы, наконец вытащили из него этот страх. Чтобы поймали. Чтобы хотя бы попытались. Но вместо этого он снова летел вниз так быстро, что снежинки начинали подниматься вверх, будто время текло вспять. Солдат осознавал, что больше не сопротивляется — просто потому, что не осталось сил. Он знал: будущее неисправимо. Тело ударялось о лёд с глухим звоном, словно разбитая ледяная пластина, и мир рассыпался на тысячи осколков, впиваясь в пространство, отделяя его от самого себя. Он закрыл глаза и выдохнул. У этого кошмара не было конца. — Почему ты сдался? Голос над ним звучал елейно, почти нежно, и от этого хотелось закричать. Этот голос никогда не говорил с ним так. Он пытался прогнать наваждение, потому что больше всего жаждал одного — просто умереть. — Ты должен встать. Он открыл глаза и встретился с ней взглядом. Она стояла над ним, словно неприкаянная душа — полупрозрачная, покрытая бесчисленными трещинами, расходящимися от каждого удара, от каждого рывка. Разбитая кукла, которую так рьяно дёргали за верёвочки, что именно ими её и сломали. Девушка пожала плечами, понимая, что он не послушает, и выпрямилась. Она не пришла его спасти. Но почему-то этот эфемерный образ не спешил растворяться. Девушка легко ступала по снегу, её босые ноги резались об острые края льда его воспоминаний. Он видел, как кровь растекается тонкими ручейками, обволакивая каждый осколок, превращая белизну в багровую паутину. Ему захотелось дотронуться, но в тот же миг капли свернулись, превратившись в рассыпанную клюкву — яркие, кислые ягоды, вызывавшие лишь горькое раздражение. — Тебя тут быть не должно. Он отворачивался… или это всё его тело дёргалось в последней попытке сопротивления? Было ли оно у него вообще? — Ты сам меня сюда затащил. В её голосе звучал укор — не злость, а скорее усталая покорность. Она опустилась на колени, разглаживая края платья — того самого, в котором он её поймал. Того, что ГИДРА наверняка давно сожгла. И всё же вот она, сидит перед ним в нём, собирая рассыпанные по снегу ягоды, будто это что-то важное. Губы её беззвучно шевелились, когда ягоды падали на снег, проваливаясь меж прозрачных пальцев. — Зачем? Где-то в глубине, там, где должно было биться сердце, поднималась злоба — густая, чёрная, как мазут. И вдруг она подняла на него глаза. Пустые. Кукольные. В них не было ничего — ни страха, ни боли, лишь отражение его собственного искажённого лица. Полина пожала плечами и провела рукой по щеке. На фарфоровой коже остался кровавый след, расползаясь, как чернильная клякса, медленно стекая вниз, капая на снег. Её губы дрогнули, но улыбки не вышло. Только трещина, которая расползалась по лицу, обнажая за собой абсолютно чёрную пустоту. Он проснулся с хриплым выдохом, с ощущением липкого, отвратительно-горького послевкусия сна на корне языка. Воздух в промерзшей комнате казался густым, как кисель, каждый вдох обжигал лёгкие. Солдат уставился в темноту перед собой, пытаясь собрать мысли воедино — хотя бы эти жалкие крошки, что ещё остались после кошмара. Но воспоминания расползались, как рваная рана, сочащаяся чем-то тёмным и липким. Он сжал ладонь, ощутив под пальцами бархатное тепло кожи — почти издевательское в своей простоте, в своей человечности. Напарница. Живая. Осязаемая. В мозгу зашевелились черти, ядовитые и насмешливые. Он понял, что его живая рука находится прямо у неё под кофтой, а они лежали в обнимку. От этого факта хотелось дико, истерично смеяться — до хрипа, до боли в горле. Полина прижалась к нему спиной вполоборота, её затылок уткнулся в бионику. Его рука под термокофтой огибала талию, ладонь лежала на плоском животе девушки, а её пальцы сверху придавливали его, будто не давая сбежать. Как будто даже во сне она знала, что он попытается уйти. Ситуация была до злобы комичной. Солдат замер, боясь пошевелиться. Он знал: любое движение могло разорвать эту хрупкую грань между сном и явью, между ними. Термокофта Полины за ночь задралась, обнажив полоску кожи у поясницы — бледную, почти прозрачную, как в его сне. Его большой палец непроизвольно провёл по оголённой коже — один неосторожный миллиметр, один предательский жест. «Ты вообще в своём уме?» — прошипел он сам себе мысленно, чувствуя, как по спине пробежала волна мурашек. Но не отдернул руку. Где-то за стенами пурга выла по-прежнему, завывая, зазывая. Но здесь, под одеялом, было своё, отдельное пространство — тёплое, душное, пахнущее прошлым, металлом и чем-то ещё, что он не мог определить. Чем-то сладковатым, почти женским, сладким. Полина вздохнула во сне, и её тело слегка дрогнуло, прижимаясь к нему сильнее. Дыхание было горячим, неровным, девушка даже во сне не могла найти покоя. Солдат закрыл глаза, стиснув зубы. Надо выбираться. Он медленно, с почти болезненной осторожностью вытянул руку, ощущая, как каждое сухожилие, каждый нерв сопротивляется этому движению, будто сама плоть восстаёт против расставания с этим обманчивым теплом, с этой опасной иллюзией человеческого контакта. Пальцы дрогнули в последний момент, когда они уже почти освободились из-под её тела, не желая терять последние капли тепла, впитанного за эти короткие часы. Затем, затаив дыхание и чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику, он приподнял её голову, поддерживая ладонью, и освободил бионическую руку, стараясь не нарушить хрупкий покой её сна. Металл прошипел в тишине, пластины скрипнули, словно протестуя против этого расставания. Но Полина лишь глубже втянула воздух носом, её губы дрогнули, и она сжалась в защитном жесте, притянув колени к груди и обхватив себя тонкими руками, пытаясь сохранить остатки тепла, которое он так неохотно уносил с собой. Солдат замер на краю кровати, не решаясь пошевелиться, давая себе эти драгоценные мгновения перед тем, как окончательно вернуться в реальность. Ему отчаянно нужны были эти несколько минут тишины, чтобы прогнать изо рта привкус горечи. Он сжал веки, чувствуя, как за ними пульсирует боль, как воспоминания о сне смешиваются с реальностью, создавая мучительный диссонанс. С механической точностью, выработанной годами службы, он начал проверять оружие, хотя прекрасно знал, что ещё не использовал его в этом задании. Пальцы скользили по холодному металлу, проверяя затвор, магазин, спусковой крючок — каждое движение было отточенным, автоматическим, не требующим мысли. Но сегодня даже эта привычная процедура казалась чужой, будто он делал это впервые. Кожаные ремни скрипели, протестуя против холода, когда он распределял оружие по корпусу, чувствуя, как тяжёлый вес пистолетов и ножей прижимается к телу, становясь частью его самого. Каждое движение вызывало лёгкую волну тошноты, будто его внутренности были вывернуты наизнанку, а в голове пульсировала тупая боль, не давая забыть о кошмаре, который уже много лет преследовал его, но только теперь приобрёл новые, ещё более мучительные детали. Он замер на мгновение, прислушиваясь к собственному дыханию, пытаясь унять дрожь в пальцах. Этот сон… Он был другим. Не просто повторением старого кошмара, а чем-то новым, более личным, более болезненным. Впервые за все эти годы в его подсознание ворвался чужой образ — хрупкая девушка с трещинами на коже, собирающая несуществующие ягоды. И самое страшное было то, что теперь, проснувшись, он не мог избавиться от мысли, что она существует не только где-то в глубине его изуродованной психики, что это не просто галлюцинация, не часть его самого, а реальный человек, которого он сам и создал. Солдат резко встряхнул головой, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Ему нужно было сосредоточиться. Задание. Оно было единственным, что имело значение. Всё остальное — сны, воспоминания, эта странная близость с напарницей — всё это было лишь помехой, которую нужно было игнорировать. Он сделал глубокий вдох, ощущая, как воздух обжигает лёгкие, возвращая ясность мыслей. Время двигаться. Но прежде чем встать, он невольно обернулся, бросив последний взгляд на спящую Полину, на её сжавшуюся фигуру, и что-то внутри него сжалось, будто стальные тиски. — Гончая. — Его голос прозвучал резко, как удар хлыста, и прежде чем она успела полностью прийти в себя, его рука впилась в её плечо, грубо встряхивая. Полина вздрогнула, тело среагировало раньше сознания — она резко подскочила, пальцы впились в его предплечье с силой, от которой даже под кожей бионической руки затрещали датчики. Другая рука уже потянулась к бедру, к привычному весу пистолета, но нащупала лишь пустоту. Глаза метнулись в сторону — кобура лежала на столе рядом с рацией, в полумраке комнаты её очертания казались неестественно чёткими, будто подсвеченными изнутри. Он вырвался из её хватки с таким отвращением, будто её пальцы оставили на бионике ожоги. Лицо его исказила гримаса — не просто раздражение, а что-то глубже, что-то, что заставило его мышцы напрячься, готовясь к неисполненному удару. Он резко отвернулся, шагнул к столу, и его движения были резкими, отрывистыми, каждое из них давалось через силу. Пистолет лежал там, где она его оставила — чистый, заряженный, готовый. Он схватил его, и на мгновение в его пальцах мелькнуло напряжение — сухожилия выступили под кожей, суставы побелели от силы хватки. Ему хотелось швырнуть его прямо в неё, в эту её пустую, наигранную бдительность, в это вечное ожидание удара в спину. Но вместо этого он лишь резко развернулся и бросил оружие через плечо, даже не глядя, куда оно упадёт. — Собирайся. Его голос прозвучал слишком тихо для приказа. Слишком хрипло. Слишком… лично. И прежде чем она успела что-то сказать, он уже вышел, растворившись в темноте за дверью, будто и не было этих часов, проведённых рядом, будто не было её дыхания у него за спиной, будто не было той чёртовой клюквы, которая теперь навсегда останется в его кошмарах и привкусом на языке — кислым, терпким, с небольшой горчинкой. Полина быстро пришла в себя — голова не раскалывалась от похмелья, а остатки сна словно сдуло ледяным ветром. Она шла следом за мужчиной, связанная с ним статической верёвкой, которая в бешеной пляске снежных вихрей казалась единственной нитью, удерживающей их в этом белом аду. Для неё это была страховка. Для него — возможно, обуза. Девушка машинально поправила шерстяной платок, найденный в углу покинутого шкафа. Теперь он защищал лицо от колючих ударов метели. Сквозь редкие дыры в вязке проглядывали её глаза — суженные, внимательные, непрестанно сканирующие белую мглу перед ними. Снег больше не слепил, и мир вокруг обрёл смутные очертания. Они двигались через ледяную пустыню, каждый шаг давался с трудом — ноги проваливались в рыхлые сугробы по пояс, а под снежной периной скрывался коварный лёд, отполированный ветром до зеркального блеска. Даже Зимний Солдат, чья поступь обычно была непоколебимой, несколько раз поскользнулся, его мощное тело на мгновение теряло равновесие, и тогда верёвка между ними натягивалась, передавая Полине этот краткий момент человеческой слабости. Её пальцы непроизвольно сжали верёвку, когда он в очередной раз занёс ногу над особенно коварным участком. Ледяная корка хрустнула под его весом, но выдержала. Полина выдохнула — облачко пара тут же замерзло в воздухе, рассыпавшись мельчайшими кристаллами на её платке. Они подошли к самому краю обрыва, где земля внезапно обрывалась в никуда. Где-то внизу, сквозь вой ветра, угадывался глухой рокот океана — будто огромный зверь ворочался во сне под ледяным панцирем. Полина инстинктивно сделала шаг назад, её пальцы вцепились в верёвку, но Солдат резко дёрнул её на себя. Девушка пошатнулась, едва удержав равновесие — снег под ногами внезапно пополз, осыпаясь вниз мелкими кристалликами, сверкающими как осколки стекла. — Надо вниз. Его голос прозвучал спокойно, словно он предлагал спуститься по лестнице, а не в кромешную тьму, где волны бились о ледяные скалы с силой которую не могли обуздать даже люди. Не дожидаясь ответа, он сделал шаг вперёд — и исчез за краем. — Ты сумасшедший! — Её крик разорвал воздух, но было уже поздно. Верёвка натянулась как струна, и Полина почувствовала, как её резко дёргает вперёд. Она врезается в его спину — твёрдую, как броня, но живую, согретую движением крови под слоем арктического снаряжения. Он резко приседает, и прежде чем она успевает понять его намерения, его рука уже подхватывает её под колени, поднимая с такой жестокой нежностью, что у неё перехватывает дыхание. В следующее мгновение они снова скользят вниз по обледенелому склону, и Полина инстинктивно впивается пальцами в его шею, цепляясь за жизнь, за этого человека, за эту единственную точку опоры в безумном падении сквозь ледяную мглу. «Умирать так — напарниками», — проносится в голове, и эта мысль кажется одновременно страшной и удивительно правильной. Солдат движется с пугающей точностью, его тело — идеальный механизм, рассчитавший каждый сантиметр этого смертельного спуска. Но даже ему приходится бороться — порывы ветра бьют по ним с боков, пытаясь сорвать в темноту, а вес Полины, прижавшейся к нему, одновременно и усложняет задачу, и придаёт устойчивости, как якорь в бушующем море. Когда они наконец оказываются внизу, океан встречает их ледяным дыханием — солёным, мокрым, пропитанным горечью тысячелетних штормов. Он опускает её на ноги, но не отпускает сразу, его пальцы на мгновение задерживаются на её талии, словно проверяя, сможет ли она стоять. Потом резко отводит руку и, не оглядываясь, тянет её вдоль берега, где волны, покрытые ледяной коркой, с хрустом разбиваются о камни. Полина озирается — и замечает его. Корабль. Огромный, мёртвый, вмёрзший в лёд под неестественным углом, он возвышается над ними, как призрак из другого времени. Его корпус покрыт слоем инея, мачты сломаны, словно кости, а палуба прогнулась под тяжестью снега. И самое страшное — он словно стонет. Металл скрипит и плачет от ветра, издавая звуки, слишком похожие на человеческие голоса. «Замёрз вместе с людьми на нём», — всплывает в памяти хриплый голос пьяницы из питейной, и эти слова обжигают изнутри, как глоток крепкого спирта. Она замирает, вглядываясь в очертания корабля, и вдруг видит их — неясные силуэты за стеклами иллюминаторов, тени в проходах, обледеневшие фигуры, навеки застывшие в последних позах отчаяния. Сотни жизней, остановленных одной ночью, одной волной холода, пришедшего без предупреждения. Стихия не выбирала — она просто пришла и забрала, не оставив даже шанса на борьбу. Солдат дёргает верёвку, заставляя её двинуться дальше, но Полина на секунду сопротивляется. Ей кажется, что если она прислушается достаточно внимательно, то услышит их — последние крики, мольбы, проклятия, навеки запечатанные в этом ледяном саркофаге. Они двинулись вдоль застывшего берега, оставляя за собой следы, которые тут же заметала метель. Солдат шёл впереди, его фигура, окутанная снежной пеленой, напоминала призрака — неясного, но неумолимого. Полина следовала за ним, чувствуя, как холод проникает сквозь слои одежды, цепляется за кожу, пробирается в самое нутро. Корабль остался позади, но его стон, казалось, преследовал их, смешиваясь с воем ветра. Впереди чернели сопки — угрюмые, покрытые снежными шапками, будто гигантские могильные холмы. Солдат резко дёрнул верёвку, сменив направление. Они подошли к расщелине — её основание было достаточно широким, но свод сужался с каждым метром, пока не смыкался вновь. Вход напоминал незажившую рану в теле скалы. Они зашли внутрь, укрываясь от пурги. Под термочехлом, натянутым между стенами, угадывались очертания самолёта. Его крылья были неестественно сложены, словно сломанные конечности, — так, чтобы втиснуться в это узкое пространство. На боку красовалась эмблема: орёл с раскидистыми крыльями и надпись «Щ.И.Т.» под ним. Солдат сорвал термочехол, и в воздух взметнулись кристаллы инея. Он выдохнул — тайник не тронут. В кабине лежала коробка, собранная наспех, её углы были помяты, а скотч кое-где отклеился. — Что нам с этим делать? — Полина вытащила коробку и опустила на землю, опустившись на корточки. Её пальцы, несмотря на холод, двигались быстро, раскладывая бумаги по стопкам. — Тут столько личных данных… — Они собирались передать информацию Щ.И.Т.у, — пробормотал Солдат, выуживая из коробки увесистую папку. — Чтобы знали, кто остался у ГИДРЫ. Он протянул папку Полине. Та вцепилась в неё, бумага хрустнула под пальцами. Она отшатнулась, словно обожглась, отступив на несколько шагов. В её руках была вся её жизнь. Жадно, почти не дыша, она прочла первые строки:

Ленинградская область Особый раздел Дело №46 Шуйская Полина Григорьевна

23.10.1926

Буквы плясали перед глазами. Она сжала папку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Где-то в глубине сознания шевельнулось что-то тёплое, почти забытое — отзвук того, что когда-то было её. Солдат наблюдал за ней, его лицо оставалось непроницаемым. Но в глазах, таких же пустых, как и у той куклы из его сна, мелькнуло что-то — настолько быстрое, что он мог принять это за игру света. Она открыла папку, и из неё высыпались фотографии. Полина опустилась на колени, дрожащими пальцами подбирая рассыпавшиеся снимки. Первая фотография заставила её дыхание прерваться. На пожелтевшем от времени снимке стояла она — но совсем другая. В красном платье, белых перчатках до локтей и смешной широкополой шляпке. Рядом — женщина, будто старшее отражение: те же острые скулы, но волосы убраны в строгую причёску, изумрудное платье чуть длиннее, руки лежат на её плечах. Женщина улыбалась — тепло, с лёгкой грустью в уголках глаз. По правую руку выстроились трое мужчин. Самый старший — светловолосый, в парадном мундире, стоял по стойке «смирно», но в его позе читалась отеческая нежность. Рядом — молодой парень в морской форме, улыбающийся ярче всех, с беззаботным блеском в глазах. И последний — высокий, статный, с тёмно-русыми волосами. Он не смотрел в камеру, а наблюдал за Полиной поверх голов, с выражением, от которого сейчас у неё сжалось сердце. Девушка перевернула фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, было написано: «Мама, я, папа, Коля и Борис. Лето Крым 1940» Пальцы её сжались так, что карточка смялась по краям. В висках застучало — не боль, а что-то другое, будто в голове пытались пробиться воспоминания, замурованные под толстым слоем льда. — Это… — её голос сорвался на хрип. Она отложила фотографию в сторону. На следующем снимке они с Борисом — он обнимал её за талию, а она, смеясь, целовала его в щеку. Его руки сжимали её так бережно, словно боялись сломать, а в глазах читалась такая преданность, что у Полины перехватило дыхание. Ресницы дрогнули. На них уже намерзали слезы, превращаясь в крошечные кристаллы льда. Она резко встала, прижимая папку к груди так сильно, что бумага хрустнула под пальцами. Забрать. Спрятать. Чтобы никто никогда не нашел. Солдат наблюдал за ней, не двигаясь. Его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнуло что-то — не то понимание, не то предупреждение. — Это не изменит того, что было, — произнёс он тихо. Полина резко обернулась к нему, и в её взгляде вспыхнуло что-то дикое, почти звериное. Но девушка сразу замерла — Солдат так же сжимал в руке папку, на обложке которой была прикреплена его фотография. — Джеймс Барнс? — Тихо шепчет Полина пробуя его имя на вкус, как глоток горького вина. — Родился семнадцатого марта тысяча девятьсот семнадцатого года… — Перестань. — Голос его звучит глухо, словно доносится из-под толщи льда. Он швыряет папку обратно в коробку, затем резко выхватывает у Полины её документы, отрывая край обложки. — Надо сжечь. — Нет! — Она бросается вперёд, но Солдат уже вытягивает руку. В пальцах его — тёмный пистолет, ствол направлен точно между её глаз. Они замирают. Тишину разрывает только их дыхание — её, частое, прерывистое, и его — ровное. — Это не спасёт нас, — говорит мужчина, не отводя взгляда от ствола. — Ты знаешь это. Его палец лежит на спусковом крючке, но в глазах — не холодный расчёт, а что-то другое. Что-то, что заставляет его руку дрогнуть. У них не было времени на правду, но они узнали все что не должны были. Полина сглотнула ком в горле. Вырвать папку. Убежать. В метель, во тьму, в ледяной ад — но спасти это. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ноги напряглись, готовые к рывку. Но взгляд снова упал на пистолет — чёрный, безжалостный, не дрогнувший ни на миллиметр. Он не позволит. У него есть приказ. В глазах Солдата не было ненависти. Не было даже привычной пустоты. Только странная, почти человеческая усталость — будто он уже тысячу раз проходил через это. Будто знал, чем всё закончится. — Гончая, перестань. — Я убила родителей. — Девушка делает шаг и пистолет упирается в ее кожу, страшно, страшно до трясущихся коленей, до боли в животе. — Я убила родителей, ты знал? — Да. — Он опускает оружие пряча его в кобуре на поясе, он помнил все, он помнил как направлял ее руки когда она стреляла. — Твои родители продали тебя, точнее твой отец взращивал тебя на продажу, сын у него родился неказистый и он решил обменять ваши жизни на старость и здоровых сыновей которых отобрали у семьи из Германии. Полина поджала губы, сердце билось с ужасной скоростью, она внимала его словам пытаясь понять врет ли он. Она наблюдала за тем как Солдат поливает коробку керосином который был в самолете, он утопил бумаги в этой едкой жидкости, а затем поджег. — Ты убила свою семью потому что они решили предать ГИДРУ. Девушка отвернулась и отойдя от него обхватила себя руками. Ее продали как щенка. Ненужного, забытого, ничейного. Ее всю затрясло потому что на не помнила, но сердце болело. Она зажмурилась, пытаясь выдавить из памяти хоть что-то, хоть намёк на правду. Но там была только пустота — чёрная, липкая, как смола. — Почему… — она сглотнула ком в горле. — Почему я не помню? Солдат повернулся к огню, который уже догорал, оставляя после себя лишь горстку пепла. — Потому что так лучше. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. Полина посмотрела на свои руки — тонкие, бледные, с едва заметными шрамами. Руки убийцы. Руки орудия. — Значит, я… — Ты сделала то, для чего тебя создали, — перебил он, резко повернувшись к выходу. — Всё. Пора двигаться. Он сделал шаг вперёд, но Полина не последовала за ним. Она стояла на месте, глядя на пепел, который ветер уже начал развеивать. — А кто… — она снова сглотнула. — Кто тогда я? Солдат остановился, но не обернулся. — Никто.

***

Возвращаться на базу было тошнотворно. Полина проскользнула мимо обязательного отчёта, растворившись в коридорах между другими агентами. Она двигалась как тень — её замечали, но никто не останавливал. Всё тело горело от необходимости скрыться, исчезнуть. Войдя в свою камеру, она с яростью рванула застёжки формы. Ткань сопротивлялась, будто живая, и это бесило ещё больше. Звезда на груди мерцала в тусклом свете лампы, напоминая о том, кем она стала. О том, что теперь навсегда вшито в её кожу. «Не тронь! Это твоя новая семья!» — эхом прозвучал в голове чей-то голос. Полина пнула смятую форму под койку, но облегчения не наступило. В груди по-прежнему бушевало что-то невыносимое — смесь ярости, стыда и той самой детской боли, которую она не могла вспомнить, но которая жила где-то глубоко в мышцах, в костях. Она села на койку, вцепившись пальцами в край матраса. В ушах стучало: «Никто. Никто. Никто» Полина обхватила голову руками, пальцы впились в волосы. В висках пульсировала адская боль — не физическая, а та, что разрывает душу на части. Ей хотелось вскрыть череп, вырвать мозг когтями и перебрать каждую извилину в поисках хоть одного настоящего воспоминания. Мать. Отец. Брат. Этот мальчик, который смотрел на неё с такой нежностью… «А что чувствовала я?» Она сжала веки, пытаясь выдавить хоть каплю образа — запах духов матери, звук отцовского голоса, тепло братских объятий. Но в ответ — только ледяная пустота. С рычанием Полина вскочила на ноги. Тренировочные штаны и белая кофта легли на кожу как вторая кожа — простая, без нашивок, без символики. Ничего, что напоминало бы о том, кем её сделали. В зеркале над умывальником отразилось бледное лицо с красными от бессонницы глазами. Она приблизилась, впиваясь взглядом в своё отражение. «Кто ты?» Девушка отходит от зеркала, слезы застелили глаза. «Кто я?»

***

Солдат сидел в оранжерее, перекатывая в пальцах тот самый нож — тот, что выхватил у Полины, когда впервые поймал её. Лезвие холодное, но подушечки живых пальцев помнят его вес, каждую зазубрину, каждый микроскопический изъян стали. Оранжерея. Глупейшее место для него. Слишком много зелени, слишком резкий запах перегноя — всё это будит в голове что-то лишнее, ненужное. Но он пришёл именно сюда. Голова раскалывается. Внутри черепа — война: «Ты позволил ей зайти слишком далеко» — шипит внутренний голос, тот самый, что всегда знает, где слабое место. Полина. Девушка, которую он должен был ненавидеть. Которая по всем законам логики должна была стать просто ещё одной целью. Но она пробралась куда-то глубже — в кошмары, в сны, в те щели сознания, где ещё теплится что-то человеческое. Он резко сжимает рукоять, чувствуя, как металл впивается в ладонь. Надо было убить её тогда. В пещере. В доме. В лесу. В любую из сотен возможностей. Но он не сделал этого. И теперь она — как этот нож: острая, опасная, впившаяся в него так, что вытащить — значит истечь кровью.