Пусть небеса обрушатся

Ключ в руке ощущается неподъемным грузом, оттягивающим руку к полу, а резьба впивается в мякоть ладони, оставляя зазубренный рисунок на загрубевшей за время длительных скитаний коже. Дверь поддается с трудом, скрипя петлями так, словно жителей здесь не бывало годами. Хотя так и есть. Гарин щелкает языком, напоминает себе смазать петли, пряча за этим колышущиеся в голове тревоги, и проходит в квартиру. В свой собственный дом. Дом. За долгие годы отсутствия - скитания по штабам, брождения по лесам и болотам, замерзания под покровом звездного неба, - это слово перекатывается на языке непривычным комом. Странным. Чужеродным. “Saberi se!” - раздраженно одергивает себя Гарин, захлопывая дверь, и проходит глубже в квартиру, вдыхая застарелый запах пыли. С присущей ему педантичностью Николай вешает плащ на крючок в прихожей, с сожалением оглядывая черную жесткую кожу. На этом месте должно висеть пальто - всегда висело. "Quel dommage…" - выдыхает он, пробегаясь пальцами по неровным швам, и отступает. Ноги с трудом доносят его до стола, подгибаясь, стоит глазам заприметить ближайший стул. Следует признать - он устал. Смертельно устал. Гарин тяжело опускается, едва ли не падает на несчастный предмет мебели и упирается локтем в столешницу. Пыль оседает на кителе некрасивыми пятнами, уродуя и без того безвкусную форму. “Эта форма вам, молодой человек, не к лицу”, - вспоминает он слова разоренной графини и кривит губы. Невозможно не согласиться. Руки тянутся к несуществующему внутреннему карману до того, как Гарин успевает остановить себя. Бегло брошенный взгляд в сторону прихожей и обнаруженный висящим на своем месте плащ заставляет его горько хмыкнуть. "Стареешь, товарищ Гарин", - он старается игнорировать образовавшуюся во рту горечь от ломающегося в переизбытке согласных "товарищ". Портсигар обнаруживается в нагрудном кармане кителя, там же пальцы нащупывают узкую цепочку. Стоит только прикоснуться, как внутри вспыхивает пламя - тревога разгорается в груди, охватывая пространство за ребрами. Гарин откладывает портсигар в сторону и медленно тянет за цепочку, наматывая звенья на пальцы. Руки трясутся, но он в этом никогда не признается - у последнего царского агента не бывает тремора, приступов паники и сковывающей дыхание боли. Он профессиональный агент, а не человек. Только сердце все равно екает в груди, когда он выуживает часы. Золотая гравированная крышка ловит отблески дневного света, проникающего через высокие окна. Гарин проводит пальцем по иероглифам и старательно сдерживает тяжелый вздох. Всегда оно заканчивается одинаково - люди уходят, оставляя после себя лишь вещи, как очередное напоминание. “К людям лучше не привязываться,” - беззвучно шевелит губами Николай, раз за разом касаясь крышки часов. И каждый раз он нарушает собственное правило. С трудом он поднимается со стула, на негнущихся ногах добираясь до запыленного буфета. Старая резная шкатулка находится моментально - Гарин выуживает старательно спрятанный среди мелочовки ключ и отходит обратно к столу. Щелчок открывшейся крышки вызывает знакомую дрожь, заставляющую мужчину презрительно скривиться. “Comme un garçon…” - делает себе замечание и снова касается часов. Кажется, если он будет так долго и пристально глядеть, то обязательно его пальцы накроет тонкая аристократическая рука, перекрывая гравировку. А потом он обязательно поймает острую улыбку и хитрый блеск глаз. Анни играючи потянет его за рукав рубашки и выскользнет из рук, как только он попытается подарить ей поцелуй. Гарин резко выдыхает, часто моргая, и опускает часы в шкатулку. Ну вот опять… Каким же сентиментальным он стал. В моменте, когда предательские слезы душили его на вокзале в Иркутске, он думал ровно то же самое. Отчитывал себя, возводя взгляд к металлическим перекрытиям под крышей вокзала. И затыкал, затыкал в себе непрошенные эмоции, недостойные взрослого мужчины. Кулак Светлова, прилетевший в скулу, пришелся как никогда кстати. Так что благодарил его Гарин вполне искренне. Мысли о прытком чекисте вызывают невольную ухмылку. Юный Артем Иванович - определенно нечто неординарное, абсолютно дикое, поистине захватывающее. Как зверек, мечущийся по клетке. Он действительно похож на мышонка, в некотором роде. “Abbastanza!” - раздраженно одергивает себя Гарин, пока в голове рождается сомнение в верности принятого решения. Быть может, ему не стоило сюда возвращаться - он уверен, что у товарищей коммунистов нашлась бы подходящая квартира для столь важного сотрудника. Мужчина нервно поджигает спичку, так же нервно прикуривает и резко взмахивает рукой, сбивая разбушевавшееся пламя. “Нужно уметь отпускать,” - так ему всегда говорили. Маман, когда он упивался болью от расставания с ближайшим другом детства, учителя в гимназии за несколько дней до выпуска, да и немногочисленные напарники повторяли то же самое. Напарник. Гарин скашивает взгляд к содержимому шкатулки и тут же замечает другой артефакт из прошлого - булавку для галстука. Серебристый металл блестит и переливается ровно, как и в тот самый день много лет назад. Он медлит, прежде чем потянуться и ухватиться за узенькую штангу, вспоминая их последнюю встречу. Никакого триумфа от завершения миссии он не испытывает и в помине. Раздобытые документы скорее прожигают внутренний карман пальто, нежели греют сердце теплым “Скоро можно будет вернуться домой”. Фраза, которая должна дарить надежду, лишь безбожно тянет и выворачивает душу. Гарин понятия не имеет, отчего эти тревоги вдруг пробудились. Возможно, дело в промозглом лондонском ветре и вымокших вещах, а может, и вовсе в тяжелом шаге за спиной. Он мысленно отсчитывает до десяти, возводя глаза к беленому потолку в ожидании, когда же на него набросятся с язвительными комментариями. Но ожидаемых шпилек не следует - вот что наиболее странно. Вот что заставляет его тревожиться, нервно подергивая плечами и то и дело оборачиваясь на следующий за ним силуэт. Зорге молчит. Все время молчит. Тягучая, неприятная тишина расползается между ними вплоть до самого порога жалкой квартирки, которую им удалось заполучить. Протянешь руку - пальцы запачкаются о липкий воздух, но даже так не удастся разрушить угнетающую атмосферу. Потому Гарин послушно держит рот на замке, принимая правила этой новой замысловатой игры. До тех самых пор, пока не слышит странный шорох за спиной, заставляющий обернуться и удивленно воззриться на товарища. Зорге стоит у самого входа в квартиру - бледный, привалившийся к двери и подозрительно зажимающий собственный бок. Под пристальным взглядом карих глаз он стремительно выпрямляется, стараясь скрыть усталость и, возможно, что-то еще. Что-то еще… Выдает его собственная бравада. Из-за резкого движения мужчина коротко жмурится. Незаметный для других людей жест, но для Гарина - самое ценное сведение из всех возможных. Этого маленького допущения хватает, чтобы Николай вскинулся. Критическим взглядом он пробегается по фигуре в строгом сером пальто, замечая среди прочих деталей особенно важную: мужчина старается не опираться на левую ногу. - Что там? - спрашивает Гарин, взмахом руки указывая на накрытый ладонью в кожаной перчатке бок. Зорге моргает, словно пытается за это мгновение принять решение: признаться или же солгать. До того, как он успевает открыть рот и вылить на Николая сладкую ложь, тот делает шаг вперед. Беспокойство вспыхивает внезапно - чувство, никогда ранее не испытываемое в компании Зорге. Оно развязывает руки и отключает голову, заставляя Гарина приблизиться к мужчине. Руки касаются пуговиц на пальто, выуживая их из петель, пока лицо Рихарда приобретает нечитаемое выражение. Секунда - и жесткая кожа перчаток впивается в запястья Николая, удерживая его на месте. - Что вы себе позволяете, Гарин? - жестко произносит Зорге, отталкивая непрошеного помощника от себя. В ответ просыпается ответная злоба - показная, неуместная формальность Зорге дает по нервам не хуже его едких комментариев. Как будто между ними все это время не происходило ровным счетом ничего. Словно Гарин не слышал собственными ушами стоны, сдавленные, спрятанные в складках одеяла и подушек. Словно он не чувствовал раз за разом твердые прикосновения ладоней к собственной коже. Словно не было между ними жарких вздохов и разделенного на двоих дыхания. Если бы Зорге влепил ему хлесткую пощечину, было бы не так оскорбительно, как один только звук его звенящего от напряжения тона. Так Николай мог хотя бы утянуть его в драку, из которой обязательно вышел бы победителем. - А вы? - хмурится Гарин, сжимая кулаки так, что костяшки пальцев стремительно белеют, - собираетесь вот так глупо умереть? - Бросьте, Гарин, это всего лишь царапина, - отмахивается Зорге, отталкиваясь от стены, и, не пройдя и двух шагов, как тут же кренится в сторону. Если бы не хватка возникшего рядом Гарина, Рихарда ожидало бы неприятное столкновение с полом. - В спальню. Живо, - приказывает Николай, готовясь к тому, что ему придется собственноручно волочить мужчину до кровати. Но этого не происходит. Они устраиваются в одной из двух тесных комнат, в которой ничего, кроме кровати, двух тумбочек и небольшого комода, и нет. Зорге молчаливо восседает на кровати, позволяя Гарину разоблачать себя. Лишь когда чужие пальцы касаются булавки для галстука, снимая ее и бережно откладывая в сторону, Рихард не сдерживается: - Так стремитесь раздеть меня, что у вас руки дрожат? - комментарий бестолковый, брошенный скорее от усталости и злобы, нежели от искренней попытки задеть чужое эго. Между тем Гарин действительно замечает, что пальцы у него подрагивают. Он спускается ногами на старый протертый ковер, с запозданием понимая, как все это выглядит. Шальная улыбка так и просится на лицо, когда он замечает взгляд Зорге - его определенно впечатляет открывшийся вид. Cabron. Ругательство всплывает в голове еще раз, стоит Николаю избавиться от пропитавшейся кровью рубашки и узреть открывшуюся рану. Та, естественно, ничего общего с царапинами не имеет. Но и опасения Гарина не оправдывает. Порез на самом боку оказывается тонким, не особо глубоким, но все равно требующим обработки и наложения повязки. - Kakva budala, - ругается Гарин себе под нос, потянувшись за отложенными в сторону бинтами. - Hvala na komplimentu, - неожиданно отвечает Зорге, заставляя другого мужчину вскинуться, и самодовольно улыбается. У него всегда улыбка такая… словно он гордится собой каждую секунду. В голове рождается абсолютно садистская - даже не так, по-настоящему большевистская, - мысль: “Будет ли он так же улыбаться, если развести края раны в стороны?” Проверять Гарин это не намерен - он не кровавый мучитель из подвалов Будапешта, не палач-большевик, пускающий автоматную очередь в царскую семью. Короткое, недоговоренное "Откуда..." запихивается Николаем вглубь сознания. Впрочем, не стоило удивляться - сколько он знал Зорге, тот всегда делал все наперекор ему и вполне мог выучить новый язык лишь для создания неловкой ситуации. Зорге охоч до его слабостей, до любого проявления искренних чувств, даже если это не задерживается дольше, чем на несколько секунд. Он все равно запоминает, мысленно записывает в блокнотик, фиксирует в картотеке памяти. Чертов немец. Зорге красочно ругается на родном наречии, когда Гарин не слишком бережно прикасается к алебастровой коже. В мыслях всплывает гоголевское "Терпи, казак, атаманом будешь", но мужчина вовремя прикусывает язык. Реакция Рихарда довольно предсказуема - он обязательно попытается взбрыкнуть в желании отпихнуть Гарина и помешает тем самым обработке раны. Процедура занимает не так много времени, как думал Николай. Большую часть времени они молчат, лишь редкое шипение нарушает повисшую в воздухе тишину. В какой-то момент Гарин обнаруживает себя излишне нежно поглаживающим чужую талию. - Хватит, - приказывает Зорге, уходя из-под чужих прикосновений, - Лучше принеси выпить. - Коль изволите... - театральничает Гарин, жалея, что при нем не осталось шляпы, которую можно было бы столь же красочно снять. Приходится послушно принести бутылку с остатками паршивого бренди, которую они распивают все в том же длящемся напряженном молчании. “Значит,” - заключает Гарин, краем глаза наблюдая за устроившимся на подушках Зорге, - “Дело вовсе не в ранении.” Он прекрасно знает, что в голову к Зорге не пробраться. Да даже если бы он и мог, то вряд ли бы стал - иногда лучше и вовсе не знать, о чем думает человек. Но проходит время, алкоголь попадает в кровь, вынуждая Гарина ослабить узел галстука и повернуться таки к напарнику. - И что же, вы даже не скажете на прощание пафосную речь? - хмыкает он, вскидывая бровь в ожидании ответа. - Гарин, - с тяжелым вздохом произносит Зорге, отставляя опустевшую бутылку на прикроватную тумбу, - Du benimmst dich wie ein kind. - Aber ich bin für immer jung, - тут же отвечает он, потянувшись через мужчину за портсигаром. - Und dumm wie er ist, - замечает меж тем Рихард, но предложенную сигарету принимает и, что самое важное, даже бровью не ведет, когда мужчина устраивается поверх его бедер. Они раскуривают одну сигарету на двоих, делая вид, что ничего особенно не происходит. Зорге весь вечер притворяется, и Гарин в конечном счете принимает правила игры. Он выдыхает табачный дым прямо в чужие губы, прежде чем впиться в них поцелуем. Сразу же проходится языком, приобнимая мужчину за шею, и держит окурок в вытянутой руке, надеясь избежать ожогов и пожара. Гарин вздрагивает, чувствуя оставленный укус, и отстраняется, когда его пальцы накрывают чужие. - Verbrenne uns nicht, - шипит Зорге, туша окурок о стеклянную стенку бутылки и кидая его следом в эту же бутылку. Тут же он утягивает Гарина в очередной поцелуй, буквально роняя на себя. У Николая кружится голова: от ласк и прикосновений, от шорохов и тихим вздохам. Он теряется настолько, что не замечает момента, когда оказывается подмятым под мужчину. Сталкиваются взглядами - удивленный и самодовольный, - сталкиваются пальцами в попытке высвободить Гарина из рубашки, сталкиваются бедрами в погоне за удовольствием. Рихард наклоняется, бросая тихое “Не трогай”, и с улыбкой принимается сам за чужую одежду, распахивая ее, но не стягивая с широких плеч. - Буржуазия, - лениво произносит Зорге, возвышаясь над Гариным, и зажимая между пальцами концы чужой булавки для воротника, - извечные поклонники излишеств. Его собственная булавка для галстука - чересчур изысканная для почитателя трудов Маркса, - покоится на прикроватной тумбочке, где ее и оставил Гарин, когда помогал мужчине разоблачиться. - Куда мне, - фыркает Николай, в отместку хватаясь за чужой ремень, - до вашей столь... скромной персоны. Зорге смотрит на него почти снисходительно, когда двигает бедрами, вызывая неожиданное трение. Щеки опаляет жаром, Гарин усиливает хватку и не сразу понимает, как сильно в ладонь впечатывается металлическая пряжка ремня. - Разница между вами и мной, - продолжает свой монолог мужчина, планомерно покачиваясь на чужих бедрах и медленно сводя Николая с ума, - заключается в том, что вы в своей неспособности к переменам цепляетесь за каждую мелочь из прошлого. - Это не... - впервые язык подводит Гарина, и он чувствует себя запыхавшимся юнцом, - Это называется опрятность. Руки, лежащие поверх разгоряченной кожи, начинают дрожать - пальцы неожиданно задевают бинты. Гарин вскидывает взгляд на Зорге, который, кажется, и вовсе позабыл о ранении. Да что уж там. Они оба забыли. “Он не человек,” - осознает Николай, глядя на изогнутую в легкой улыбке линию губ. Холеный, грациозный, совсем не похож на угловатых поклонников страны советов, он словно сбежал из-под пера великих русских литераторов. В нем нет никаких изъянов - даже бинты не портят его, не делают более уязвимым. Это ужасно раздражает. - И все же вам следовало бы отрастить усы, - хмыкает Гарин, впервые за вечер выводя из равновесия уже самого Зорге, - Придало бы вам больше… веса. Рихард замирает, упираясь в самый центр солнечного сплетения, остужая чужую разгоряченную кожу - ладони у него всегда остаются холодными, словно лишний раз подчеркивают инородную природу происхождения этого мужчины. Спустя длинную паузу, во время которой Николай уже успевает пожалеть о своих словах, но так и не осмеливается сам двинуть бедрами, несмотря на изнывающее от желания тело, чужой взгляд неожиданно теплеет. Зорге склоняется к нему так близко, что дыхание касается губ - но сами губы все еще нет, словно немец продолжает издеваться над ним. - Это вам, Никола, следовало бы их отрастить, - довольно произносит Рихард, прежде чем схватить мужчину за подбородок и надавить большим пальцем на нижнюю губу, - Вы похожи на только окончившего академию юнца. - Я сочту это за комплимент, - он выворачивается из хватки лишь для того, чтобы оставить поцелуй на подушечке пальца и коротко цепануть ее зубами. Во взгляде Рихарда загораются знакомые бесята, от одного вида которых по загривку Гарина проносится табун мурашек. - Не стоит, - молниеносно отвечает Зорге, резко отталкиваясь и вновь устраиваясь на чужих бедрах, жадно оглаживая ладонями бока, скрытые тканью рубашки. Дьявол. Гарин откидывается на подушки, давя измученный стон, когда ощущает знакомое давление в паху. Он вцепляется в бедра двигающегося на нем Зорге, комкая ткань так и не снятых брюк, и жмурится. - Какой же ты все-таки мерзавец, Гарин, - порывисто бросает Зорге, хватаясь за галстук и затягивая узел сильнее, чем следовало бы. От асфиксии Гарин теряется. Перед глазами плывут пятна. Пальцы сами собой цепляются за гладкую ткань, соскальзывают, бесцельно царапая ногтями складки. В голове от недостатка воздуха взрываются и пляшут звезды, бросая мужчину в бездну. Это, конечно, не ново. Из всех любовников именно Зорге знает все его болезненные предпочтения. Больные даже. Но никогда ранее он не делал этого без предупреждения. Никогда не позволял себе подобные вольности. Гарин жадно вдыхает, стоит узлу чуть ослабнуть, и подается вперед, впиваясь пальцами в открытое предплечье. Не известно, что доводит его сильнее: движение напротив собственного члена или же ласковое прикосновение к своей щеке. Оргазм переламывает тело, как после самых длительных и страстных ночей в жизни Николая, и выбивает остатки только вернувшегося дыхания из грудной клетки. - Восхитительно, - сквозь ослабевающий шум в ушах доносится до Гарина. Он давит всхлип, позволяя вырваться из груди лишь рваному выдоху. Николай так и не открывает глаз, ориентируясь в пространстве лишь благодаря звукам. Он слышит тяжелое дыхание Зорге, звон пряжки на ремне, влажные, хлюпающие и невыносимо пошлые шлепки, оборвавшиеся столь стремительно, что мужчине не удается сдержать довольной улыбки. На утро вторая половина постели оказывается пустой. На секунду Гарину кажется, что он обнаружит Зорге в соседней комнате или же на пороге их захудалой квартирки. Но отчего-то чутье подсказывает совершенно иное. Стоит ему сесть на кровати, как он замечает подозрительный блеск на столе. На ноги он поднимается излишне порывисто, в два шага оказываясь на нужном месте. Источником подозрительного блеска оказывается булавка для галстука, под которым обнаруживается бумажка. Конечно. "Не возвращайтесь, Гарин. Вам там не место," - гласит короткая записка, но именно эта короткая почеркушка, кажется, дороже всех тех длинных любовных писем, что Николай когда-либо получал. - Спасибо за совет, - тихо произносит Гарин, выныривая из воспоминаний. Записку он благополучно уничтожил еще тогда, но вот оставить булавку для галстука не смог, как бы ни пытался себя пересилить. С тяжестью на сердце он возвращает безделушку поверх золотой цепи недавно убранных часов и накрывает шкатулку крышкой. Он так и остается сентиментальным человеком.