Последствия

Первый раз это случилось, наверное, через четыре года, после той ночи на фабрике. Первый приступ, рецидив. Ты сидел за барной стойкой, жмурил здоровый глаз и спорил со мной о работе. Мы всегда спорили, уже давно — беззлобно, скорее по старой памяти. Хотя раньше, в первое время до скандалов доходило, ты обычно начинал психовать первый, припоминал мне все мои грехи, швырял стакан в стену и уходил, на несколько дней, чтобы я потом за тебя переживал и не находил себе места. Ты никогда не отдавал себе отчёта в том, что я действительно в такие ночи медленно сходил с ума, сидел в кресле, смолил трубку и боялся. Это уже в привычку вошло — бояться. За тебя, из-за тебя, всегда только ты, потому что я до сих пор чувствую себя виноватым. Тебе понадобилось три года, чтобы перестать дёргаться от моих резких движений; вздрагивать всякий раз, когда я целую тебя в шею; и до сих пор ты не любишь, если я целую или глажу твоё лицо, точнее искалеченную его половину. Ты стесняешься, я это не сразу понял, потому ты — это ты. Ходячий пафос. Силко — Король Зауна, шиммерный барон, главный гангстер города. Тебя, кажется, невозможно смутить или задеть за живое, ты всегда кажешься бесстрастным и холодным, не способным испытывать боль. В первый год, после нашего примирения, я в это действительно верил, в твою неуязвимость. Но потом ты стал приходить и ночевать в «последней капле» всё чаще, и я стал замечать детали. То, как ты стараешься повернуться ко мне и к девочкам здоровой половиной лица; как часами наносишь косметический грим, пытаясь скрыть рубцы; как злишься, если кто-нибудь на тебя пялится, потому что тебе кажется, что всё дело в шрамах, и чаще всего это действительно было так, шрамы привлекали к тебе много внимания, они делали твоё узкое горбоносое лицо ещё более некрасивым — так ты считал. Ты ненавидел своё изувеченное лицо, а я ненавидел себя, и порой хотел убедить тебя в том, что шрамы тебя не портят, но ты злился и просил замолчать. Привычка бояться за тебя появилась в тот день, когда мы выпивали вечером — ты опьянел, а я —нет. Потому что тебе и двух стаканов достаточно, с твоей то комплекцией; ты тогда хотел дойти до комнаты, и врезался в дверной косяк искалеченой половиной лица, потому что потерял концентрацию и контроль над собой в пространстве, не заметил слепым глазом дверной косяк. И тогда я стал замечать другое — твой мёртвый почерневший глаз, который доставлял тебе дискомфорт, тщательно тобой скрываемый, из-за нежелания показывать слабость и нагружать меня своими проблемами. Ты мог пролить воду, потому что из-за монокулярного зрения не всегда попадал в стакан с первого раза и поэтому всегда ждал, что воду тебе налью я, или Вай, или Паудер. Тебе было неудобно спускаться по лестнице, ты всегда делал это осторожно, держась крепко за перила. Твой здоровый глаз быстро уставал от работы с документами, потому что работал на износ. А слепой глаз постоянно сохнул, болел и эти шиммерные уколы в зрачок были настоящей пыткой — маленькая минутная агония каждый день. Однажды я это увидел, ты обычно старался ставить укол так, чтобы без свидетелей, но однажды я вошёл в твой кабинет без стука; мне до сих пор вспоминать плохо. Ты так корчился в своём кресле, что я решил, что ты умираешь; я подбежал к тебе, хотел помочь, а ты начал орать, что в дверь стучать надо и чтобы я не лез не в своё дело. Именно тогда я и стал за тебя бояться, потому что понял, насколько на самом деле ты хрупкий и уязвимый. За три года ты постепенно привык к моим прикосновениям, привык к тому, что я — не опасен, что мои прикосновения могут быть приятными; ты научился засыпать рядом со мной, в моих объятиях, поворачиваться ко мне спиной и даже иногда улыбаться мне, искренне, по-настоящему, той самой робкой улыбкой, которую я помню с юности, когда ты еще был весёлым и полным безумных идей. Когда ты был тем, прежним Силко, здоровым и счастливым. Это было так давно. Я видел, как сильно та ночь на реке тебя изменила. Был старый Силко — улыбчивый и мягкий, а потом вместо него появился другой, новый Силко — замкнутый, жестокий и нелюдимый. Когда ты похитил меня, и притащил на фабрику, я попросил прощения и ты не смог меня убить. У тебя дрогнула рука и ты меня отпустил, сказал проваливать и больше не попадаться тебе на пути, а я не захотел уйти, я остался и попросил выслушать меня. Ты выслушал и согласился на примирение, я был удивлён, ведь думал, что ты никогда меня не простишь. Но потом я понял, что тебе это было нужно и важно — знать, что я не хотел, что это вышло случайно, что мне жаль и я раскаиваюсь. Я был нужен тебе, ты любил меня и все эти годы ты ждал, что я приду и попрошу прощения. А я не пришёл, потому что боялся, лишь трусливо оставил дурацкое письмо, которое ты скорее всего не видел. Когда впервые увидел что я с тобой сделал, Силко, то стал бояться ещё больше, и отгородился от тебя, как от прокажённого. А потом убедил себя в том, что иначе было нельзя, что ты опасен для Зауна, что мне нет необходимости идти к тебе чтобы поговорить, ведь за то что я с тобой сделал, ты никогда меня не простишь. Я даже не попытался. Каким же я был трусом и идиотом. И как много времени утекло в песок, из-за меня, ведь прийди я к тебе сразу, и мы помирились бы гораздо раньше. После того разговора на фабрике, начался длинный сложный этап реабилитации наших отношений. Ты стал приходить в бар, и я каждый раз упрашивал остаться. Однажды ты остался. А потом, с каждым месяцем твоих вещей в нашем логове становилось всё больше, девочки, особенно Паудер, привязывались к тебе всё сильнее, и однажды ты остался навсегда. В тот день я действительно позволил себе думать, что всё самое плохое теперь позади, я позволил себе верить, что прошлое навсегда останется в прошлом. Конечно же я пытался о тебе заботиться. Конечно же тебя это бесило. «Я не хрустальный!» «Я сам!» «Ты ведёшь себя, как курица-наседка, Вандер, прекрати сейчас же!» Ты психовал, потому что ненавидел слабость, ты вытравил слабость из себя по каплям, в ту ночь, когда я едва тебя не убил, и тебе не нужна была ничья забота — так ты хотел, чтобы я думал. Но я всё равно видел тебя и знал слишком хорошо, видел, что тебе самому трудно — поставить укол или закапать увлажняющие капли. И ты ворчал, психовал но принимал мою помощь, неохотно следовал моим уговорам одеться потеплее или съесть лишний кусок; лениво поддавался, если ночью я вытаскивал тебя из твоего кабинета, уснувшего прямо за рабочим столом и относил в кровать. Постепенно хрупкое равновесие между нами становилось прочнее, ты учился мне доверять так же, как учился когда-то жить с одним глазом; так же, как я учился жить с этим чувством вины и смотреть на твои шрамы без содрогания. Общие дела, общие дети, общая постель — за четыре года в наших отношениях образовалась идиллия. Силко и Вандер, Вандер и Силко — самая безумная парочка Зауна. Самая счастливая. Ты был счастлив, я это видел и чувствовал. А потом случился рецидив. Как сейчас помню — было утро субботы, твой единственный выходной, который ты всегда посвящал девочкам. Мы как обычно спорили о твоих методах ведения дел, ты пил кофе и подмигивал Паудер здоровым глазом, пока она рисовала твой портрет, высунув наружу кончик языка. Вы с ней хорошо сдружились за эти годы, иногда я даже немного ревновал, потому что мне казалось, что Паудер ты любишь больше, чем меня или Вай. В то утро тебе просто стало плохо, резко, без каких либо симптомов – я так думал, а потом узнал, что ты просто скрывал. Тебе стало плохо и ты упал, как подкошенный и забился в судорогах. Дальше — не помню. Всё было слишком быстро, слишком в тумане, слишком... страшно. Удушающий страх, невозможный, пока я держал тебя на руках, нёс в лабораторию к Синджеду, этому чокнутому алхимику, которого всегда ненавидел. Я помню, как ты извивался и выл, от боли, помню как изо рта у тебя шла кровавая пена, а из слепого глаза чёрная жидкая дрянь, сочащаяся, словно кровь. Синджед долго с тобой возился, колол какими-то лекарствами, шиммером, всем подряд. А ты корчился и скулил, и я видел, как из здорового глаза у тебя идут слёзы, видел, как выгибается твоё худое тело, я никогда раньше не видел твоих слёз. Я многое бы отдал, чтобы забыть тот день, многое бы отдал, чтобы оказаться на твоём месте, только бы не видеть, как ты страдаешь, только бы помочь хоть чем-то. — Рецидив, — лениво сказал алхимик тогда, — токсин опять пошёл вглубь. Пускай Силко останется здесь, на некоторое время, пока приступ не пройдёт. Вот в тот день я и узнал о настоящих последствиях своего поступка. О том, что вся проблема была не в шрамах, не в ослепшем глазу, не в подорванном доверии, проблема была в токсической инфекции, которая жила внутри твоего организма всё это время. Ты провёл в лаборатории почти две недели, под капельницами из шиммера и анальгетиками; а потом я забрал тебя домой, ты был таким маленьким и невесомым, ужасно худым и ослабленным, что даже не ворчал, когда я бережно укладывал тебя в постель, кутал в одеяло, подкладывал подушки под спину и поил с ложечки куриным бульоном. У тебя сил не было вообще ни на что. Ты молча принимал мою помощь, и старался не смотреть мне в глаза, и я этому был рад, потому что глаза у меня были опухшими и красными от слёз всё время. — Почему ты не сказал, что неважно себя чувствовал? — Не знаю, — ты вяло отвечаешь, глядя куда-то в стену, тебя лихорадит и тошнит. Я сижу рядом, у твоей постели, как собака, днями и ночами, выхаживаю тебя — разбитого и съеденного токсином; за барной стойкой вынуждена работать Вайолет, потому что я не хочу пугать клиентов своей опухшей рожей. И тебя одного оставлять не хочу, боюсь пропустить момент, если тебе вдруг снова станет плохо, или ты захочешь немного походить по комнате, или захочешь пить. — Я не знаю. Просто... хотелось пожить по-человечески. Так всё складывалось хорошо, и я... — ты вздыхаешь и наконец-то смотришь на меня в упор. — Эта дрянь рано или поздно сожрёт мой мозг, убьёт. Так сказал Синджед, в ту ночь, когда подобрал меня, умирающего, на свалке. Он решил испытать действие шиммера на мне, как на подопытной крысе, потому что шансов выжить у меня не было; но шиммер неожиданно помог и законсервировал токсин, отсрочил мою смерть. Но он всё равно там, внутри, жрёт потихоньку. Это всё я уже знаю, от алхимика узнал, но всё равно вздрагиваю, потому что слышать это от тебя лично несравнимо труднее. Ты говоришь так спокойно об этом, как будто ничего страшного не случилось. Твой усталый флегматичный голос — всегда ли он таким был? Сколько времени тебе понадобилось, чтобы смириться с этой мыслью, как долго ты учился жить с мыслью, что в любой момент можешь мучительно умереть, корчась в агонии? Отсроченная смерть. — Я не хотел, чтобы девочки узнали, или ты. Я наделся, что это произойдёт не скоро и рассчитывал скрывать как можно дольше. Ты итак со мной возишься, как с хрустальным, — ты фыркаешь, позволяя себе шутливо язвить, — мне не хотелось чтобы ты меня задушил своей дурацкой заботой, чокнутая мамаша-Вандер. Я пытаюсь улыбаться в ответ на твой сарказм, но в глазах становится мутно и начинает щипать и я запрокидыааю голову назад, чтобы слёзы вернулись обратно. — Я всегда думал, всегда радовался... как хорошо, что в ту ночь ты смог дотянуться до ножа и пырнуть меня, — я стараюсь не смотреть на тебя, потому что говорить трудно, — всегда думал, что не смог бы потом жить с этим, если бы так вышло, что я убил бы тебя. Если бы в ту ночь ты погиб от моих рук. А ты выходит погиб. Голос у меня срывается и я не выдерживаю, чувствую, как внутри всё сжимается, как горло стискивает спазм, как камень в груди давит, давит с невообразимой силой, сжимая внутренности. Едкие крупные капли беззвучно бегут по лицу, я смаргиваю их и кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться. — Эй-эй, я ещё жив! Прекрати так говорить, Вандер! Я жив и буду жить, бог знает, когда эта дрянь меня сожрёт, может быть вообще не скоро; да я из вредности ещё вас всех тут переживу, сволочи! А ты панику навёл, и теперь еще спрашиваешь, чего я молчал! Думаешь мне приятно, когда ты вот так смотришь?! Я себя покойником чувствую! А я ещё жив! Ты морщишься, устало прикрывая глаз, не хочешь про это говорить, мы никогда про это не говорили, про то что я едва тебя не убил. Это итак было понятно, и усугублять не хотелось, но теперь всё по-другому, иначе, ведь на самом деле я тебя убил. Если бы не этот чокнутый алхимик... если бы не шиммер. Теперь я смотрю на Синджеда и на шиммер иначе, другими глазами — это спасение, то, что позволяет тебе жить. Теперь и на тебя я гляжу иначе, тебя тоже это бесит, говоришь, что я смотрю так, будто Силко вот-вот исчезнет, растворится. Но ведь это действительно так. Силко может исчезнуть. Теперь я периодически просыпаюсь ночами и проверяю — живой. Не ночуешь дома — не сплю, боюсь. Болеешь — боюсь ещё сильнее, думаю, что это токсин, пускай это всего лишь какая-нибудь простуда. Болеешь ты часто, потому что иммунитет ослаблен токсином, а после того рецидива ещё чаще, и устаёшь быстро. Я держусь, стараюсь делать вид, что всё нормально, а по ночам корчусь от судорожных спазмов, стараюсь не рыдать, но не получается. Радуюсь, что ты спишь крепко, и не можешь слышать. Обнимаю твою тощую спину, прижимаюсь к птичьим лопаткам, и думаю: когда? Сколько нам вдвоём быть вместе осталось ещё? Что если следующий приступ станет последним? Ты говоришь, что всё будет нормально, ты говоришь, что как-нибудь справишься. А я думаю что не смогу справиться, без тебя не смогу, если ты уйдёшь, когда ты уйдёшь — моя жизнь невольное ожидание. Последствия оказались слишком жестокими, слишком невыносимыми и сделать с этим ничего нельзя. Я могу лишь смотреть и видеть, как ты постепенно слабеешь, угасаешь, как болеешь всё чаще, как повышаешь дозу шиммера, как расплывается оранжевая радужка в чёрном слепом глазу. Я надеюсь, может быть Синджед улучшит формулу или найдёт другое лекарство. Может быть токсин остановится, прекратит тебя разрушать. Надеяться глупо, но это всё, что мне остаётся. Ты говоришь, что хочешь погулять на свадьбе Вай и Кейт, увидеть как Паудер окончит академию, у тебя так много планов и проектов, и ты боишься не успеть, я знаю, ведь каждый следующий рецидив всегда страшнее предыдущего, ты не дурак, всё понимаешь. Я тоже боюсь не успеть записать в памяти достаточное количество хороших воспоминаний о тебе, о нас, чтобы потом оставался ещё повод существовать. Ты взял с меня обещание держаться до последнего, не скулить, не унывать, когда тебя не станет — я пообещал. Буду существовать. Первый рецидив нас сблизил, ты стал больше мне доверять, больше нуждаться в моей помощи. Ты стал мягче, потому что видел и понимал, что мне паршиво. Ты не хотел, чтобы мне было паршиво и пытался как-то подбадривать. «Хватит уже себя винить, если я тебя простил, то ты не имеешь права не простить себя сам, Вандер. Мы оба тогда дров наломали, я тоже был не сахарным, ты же помнишь.» Я постараюсь, обещаю. Эти последствия той ночи, многолетней давности, я должен принять честно и открыто, не сбегать, не бросать тебя снова. Я обещаю. В тот момент, когда тебя не станет, я буду рядом. Ты только продержись подольше, ладно? Ведь я всё ещё надеюсь на счастливый финал нашей истории.