Гром и Нефрит

Воздух в Лотосовой Пристани был густ от аромата цветущих лотосов, их лепестки трепетали под взглядом луны. Лань Сичэнь стоял на краю причала, его безупречные одеяния Гусу резко контрастировали с грозово-лиловыми шелками Цзян Чэна. Слова застывали на языке неделями, но сегодня ночью смелость — или глупость — толкнули его вперед. — Цзян Ваньинь, — начал он, голос ровный, но мягкий, — мне нужно кое-что сказать. Цзян Чэн обернулся, Цзыдянь слабо мерцала на его пальце. — Выкладывайте, Цзэу-цзюнь У меня нет целой ночи. Лань Сичэнь сжал руки за спиной. — Я… испытываю к вам чувства. Глубокие. Не как к союзнику, а как к тому, с кем я хочу идти рука об руку во всем. Тишину разорвал горький смех Цзян Чэна. — Ты с ума сошел? Или тебя заразил своей чушью Вэй Усянь?— Он шагнул ближе, глаза полыхая. — Мы лидеры кланов. Наши обязанности — не игрушки. Лань Сичэнь дрогнул, словно треснувший нефрит. —Это не фантазия. Я— — Довольно, — прервал его Цзян Чэн, резко повернувшись. — Уходи. И не смей говорить об этом снова.

***

Когда объявили о помолвке Вэй Усяня и Лань Ванцзи, Цзян Чэн разбил чашку. Осколки усеяли пол его кабинета, как осколки его решимости. Нелепо, твердил он себе. Позор. Но взгляд цеплялся за письма из Гусу — без подписи, но пахнущие сандалом. На собрании в Облачных Глубинах он промчался мимо Цзинши, где смех Вэй Усяня смешивался с тихими словами Лань Ванцзи. Цзян Чэн ускорил шаг, стиснув зубы. — Глава клана Цзян, — голос Лань Сичэня остановил его во дворе. Тот выглядел тоньше, солнечный свет подчеркивал тени под глазами. — Вы избегаете меня. — Нам нечего обсуждать, — рявкнул Цзян Чэн, но предательское сердце ёкнуло при виде него.

***

Ночи в Лотосовой Пристани стали беспокойными. Цзян Чэн шагал по покоям, преследуемый призраком признания Лань Сичэня. Почему это гложет его? Почему каждый взгляд Вэй Усяня и Лань Ванцзи словно игла под кожей? Ты ревнуешь, — дразнил голос — его собственный или матери? Он топил правду в вине, но она всплывала в пьяных видениях: улыбка Лань Сичэня, тепло его руки, коснувшейся Цзян Чэна на ночной охоте, немое а что если.

***

Они вновь встретились на залитом дождем поле боя, где роем кишили демоны. Спина к спине, Саньду и Шоюэ танцевали в смертельной гармонии. Когда последний зверь пал, Лань Сичэнь задыхался, кровь сочилась из рукава. Цзян Чэн схватил его за руку, пальцы дрожали. — Зачем ты принял этот удар?! — выкрикнул он. Улыбка Лань Сичэня была усталой. — Некоторые привычки не сломать. Что-то в Цзян Чэне треснуло. — Ты—! Думаешь, твои "благородные жертвы" что-то изменят?! — Нет, — тихо ответил Лань Сичэнь. — Но я предпочту умереть, зная, что был верен сердцу. Признание повисло между ними, обнаженное и неоспоримое. Гнев Цзян Чэна растаял в сдавленном шепоте: —Идиот..

***

Дождь стих до мороси. В шатре лекаря Лань Сичэнь сидел перевязанный, Цзян Чэн неловко топтался у входа. —Я не такой, как они, — пробормотал Цзян Чэн, скорее себе. — Я не могу… Я не буду— —Я ничего не прошу, — сказал Лань Сичэнь. — Кроме, может, твоей честности. Цзян Чэн сжал кулаки. Лжец, — подумал он. Но когда их взгляды встретились, неожиданные слова сорвались с губ: —Останься. Пока дождь не кончится. И в хрупкой тишине лотос начал распускаться.

***

Одни бури яростны, чтобы очистить; другие — чтобы возродить. В сердце урагана даже самое жесткое сердце может увидеть проблеск рассвета.