Мясорубка судного дня

***

Сидим мы с Аки в каком-то загаженном подвале, куда забрались после супермаркета. Вонь тут такая, что глаза слезятся, но зато зомби сюда не лезут — видимо, даже им противно. Аки точит свой нож о кусок бетона, а я пялюсь на банку тушёнки, как на произведение искусства. Это, мать его, и есть искусство — выжить, чтобы сожрать ещё одну банку. Вы спрашиваете, как так вышло, что мир превратился в мясорубку? Хех, я не политолог, не учёный и уж точно не пророк. Я просто Кен, парень из Осаки, который раньше мечтал стать мангакой, а теперь мечтает не стать закуской. Но раз уж вы хотите знать, как мы докатились до этого дерьма, я расскажу. Только не ждите, что я буду рыдать над судьбой человечества. Мне пох, если честно. Главное — я ещё жив. Всё началось в 2047 году. Я тогда был обычным студентом, подрабатывал в круглосуточном магазине и рисовал мангу про якудза в свободное время. Мир уже трещал по швам: экономика в жопе, климат свихнулся, а политики орали друг на друга, как бабуины в зоопарке. США и Россия — два главных придурка на этой вечеринке — решили, что лучший способ доказать, у кого яйца крепче, это ядерная война. Почему? Да хрен знает. Что-то про ресурсы, про влияние, про "нас обидели". Я не следил за новостями, мне было плевать. Но когда в 2048 году над Токио загорелось небо, а Осака задрожала от взрывов, я понял: политики — это не просто идиоты, это идиоты с кнопками, которые могут спалить мир. Ядерная война — это не как в фильмах, где герой в кожанке уворачивается от взрывов. Это просто ад. Я был в Осаке, когда ударили по Токио. Не знаю, кто начал первым — русские, американцы или ещё кто-то, кто решил, что ядерная кнопка это как лайк в соцсетях. В новостях говорили, что Россия запустила ракеты по Штатам, а Штаты ответили. Потом подключились Китай, Индия, кто-то ещё. Мир превратился в свалку, где каждый кидался ядерными какашками. Осака не получила прямой удар, но радиация, пожары и хаос добрались и сюда. Половина города сгорела, вторая половина превратилась в руины. Люди умирали миллионами — от взрывов, от ожогов, от радиации. Мои родители были в Токио на какой-то конференции. Их тела, наверное, до сих пор где-то там, под обломками. Или их сожрали зомби. Не знаю. И не хочу знать. Через год после ядерки выжившие пытались как-то наладить жизнь. В Осаке появились лагеря беженцев, какие-то военные пытались навести порядок. Но еды не хватало, воды тоже. Люди начали грабить, убивать, драться за последнюю банку консервов. Я тогда уже научился держать мачете и не задавать вопросов. Прагматизм, мать его. Если не ты, то тебя. А потом, как будто ядерной войны было мало, кто-то из гениальных умов в белых халатах решил: "Эй, давайте сделаем вирус, который оживляет мёртвых!" Я не знаю, где это началось — в Штатах, в Китае, в России? Слухи ходили разные. Кто-то говорил, что это был военный проект, чтобы создать суперсолдат. Кто-то — что это был эксперимент по бессмертию. А я думаю, что это просто учёные, которые слишком много смотрели "Ходячих мертвецов" и решили: "Похер, давай попробуем". Вирус вырвался на свободу где-то в 2049 году. Сначала никто не понял, что происходит. Люди умирали, а потом вставали и начинали жрать других. Зомби были не как в старых фильмах — не все медленные. Некоторые шустрые, как будто на стероидах. А ещё они не разлагались до конца, как будто вирус их "консервировал". Я видел одного зомби, который выглядел так, будто умер вчера, хотя его кишки волочились по асфальту, как шлейф платья на свадьбе. Вирус распространялся быстрее, чем сплетни в деревне. Укус, кровь, даже царапина — и ты в команде мертвецов. Через полгода 98% человечества либо сдохло, либо стало зомби. Остальные, как я, прятались, дрались, выживали. А ещё были крысы. О, эти твари — отдельный кошмар. Радиация и вирус сделали их размером с собаку, а характером — с бешеного быка. Одна такая чуть не отгрызла мне ногу, но это уже другая история. **2.4: Почему я? Потому что я псих, вот почему** Аки смотрит на меня, пока я рассказываю. Она не перебивает, только точит свой нож. Я вижу в её глазах вопрос: "Почему ты не сломался, Кен?" Хех, хороший вопрос. Может, потому что я никогда не был нормальным. Ещё до апокалипсиса я был тем парнем, который смеялся над чёрными шутками и рисовал мангу про якудза, где все умирали в лужах крови. У меня не было девушки, не было друзей, только карандаши и мечты. Когда мир рухнул, я просто... адаптировался. Я не герой. Герои спасают мир, а я спасаю свою шкуру. Я не верю в добро, в надежду, в "всё будет хорошо". Но я верю в тушёнку, в мачете и в то, что если я не убью первым, то убьют меня. Прагматизм, помните? Это не значит, что я не чувствую ничего. Иногда, ночью, я думаю о родителях, о том, как они кричали, когда зомби их жрали. Но потом я встаю, беру мачете и иду дальше. Потому что в этом аду нет времени на слёзы. — Ты закончил? — спрашивает Аки, когда я замолкаю. — Ага, — хмыкаю я. — История мира в трёх актах: ядерка, зомби, крысы. Занавес. Она фыркает, но в её глазах что-то мелькает. Может, уважение. А может, она просто думает, что я псих. И знаете что? Она права. Снаружи доносится рычание. Зомби? Крыса? Или что-то похуже? Я беру мачете, Аки сжимает нож. Пора двигаться. Осака не ждёт, и мясорубка Судного дня только набирает обороты. ### Глава 2: Как мир стал мясным пирогом (продолжение) **2.5: Радиоактивная кошка с характером, или почему я ненавижу зоопарк** Рычание снаружи становится громче, и это точно не зомби. Зомби хрипят, воют, иногда булькают, как дешёвое пиво. Это же рычание — низкое, гортанное, с ноткой "я сейчас разорву тебя на куски и не буду извиняться". Я выглядываю через щель в заваленной двери подвала. И вот оно, мать его. Не крыса. Не зомби. А какая-то хрень, которую я сначала принимаю за огромную кошку. Но это не кошка. Это, блин, рысь. Радиоактивная, судя по её размеру — с хороший мотоцикл — и пылающим зрачкам, которые светятся, как фонари в аду. Откуда в центре Осаки взялась рысь?! Зоопарк? Лаборатория? Или она просто решила, что апокалипсис — это её личная вечеринка? — Это что за херня? — шепчет Аки, вцепившись в свой нож так, что костяшки побелели. — Рысь, — отвечаю я, хотя сам не уверен. — Радиоактивная. И, похоже, голодная. Её глаза горят красным, шерсть местами вылезла, обнажая пятна гниющей кожи, но тварь выглядит до ужаса живой. И быстрой. Я видел, как крысы-алабаи загрызали людей за секунды, но эта штука? Она двигается, как молния, если молния решила, что ей надоело быть просто погодным явлением. Укус от такой твари не заразит зомби-вирусом, но, чёрт возьми, оторвёт тебе полноги, и ты сдохнешь от кровопотери или инфекции. Проверять не тянет. Совсем. **2.6: Моральная дилемма, или как я чуть не стал сволочью** Я смотрю на Аки. Мелькает мысль: а что, если оставить её тут? Бросить, как приманку, и свалить, пока рысь будет жевать её вместо меня? Жестоко? Да. Но это апокалипсис, детка, тут нет места для сантиментов. Выживание — это не про героизм, а про то, как долго ты можешь держать мачете и не сдохнуть. Аки, конечно, ничего мне не сделала, но и заботиться о ней я не подписывался. Она — лишний груз. Или нет? Пара рук, пара глаз — это не так уж плохо. Может, она ещё пригодится. Хрен его знает. — Ты чего пялишься? — шипит Аки, заметив мой взгляд. — Планируешь скормить меня этой кошке? — Думал об этом, — хмыкаю я, и она сужает глаза. — Но пока передумал. Не напартачь, мелкая, а то передумаю обратно. Она фыркает, но нож сжимает крепче. Умная девчонка. Знает, что доверять мне — как играть в русскую рулетку с пятью пулями в барабане. **2.7: Бой с рысью, или как я понял, что зомби — не худшее в этом мире** Рысь тем временем не ждёт, пока я разберусь со своими моральными метаниями. Она скребёт когтями по асфальту, и звук такой, будто кто-то точит ножи о бетон. Бежать бесполезно — эта тварь догонит меня быстрее, чем я успею вспомнить, как молиться. Значит, драться. Жаль, мясо рыси жрать нельзя — радиация, мутации, вся эта хрень. А то бы я уже мечтал о шашлыке. — Аки, план такой, — шепчу я. — Ты отвлекаешь, я бью. Если сдохнем, не обижайся. — Пошёл ты, — отвечает она, но кивает. Хех, мне нравится её настрой. Я достаю мачете и проверяю арбалет. Один гвоздь остался. Надо попасть в глаз, иначе эта тварь даже не почешется. Аки хватает кусок трубы с пола и начинает стучать по стене, привлекая внимание рыси. Та поворачивает голову, её пылающие зрачки фиксируются на нас. Чёрт, это не кошка, это демон из аниме, которому забыли нарисовать слабые места. — Эй, тварь! — кричит Аки, швыряя трубу в сторону. Рысь рычит и прыгает. Я стреляю из арбалета. Гвоздь летит прямо в её левый глаз, но тварь дёргается, и он застревает в плече. Она даже не замедляется. — Бери гранату! — орёт Аки, и я, не думая, хватаю одну из двух оставшихся. Выдергиваю чеку, кидаю. Взрыв разрывает воздух, куски асфальта и мусора разлетаются, как на рок-концерте. Рысь отлетает назад, но, мать её, она всё ещё жива! Полморды снесло, но она встаёт, хромая, и прёт на нас. Я бегу вперёд, замахиваюсь мачете. Рысь бросается, когти мелькают в сантиметре от моего лица. Я уворачиваюсь, падаю на колено, но успеваю рубануть по её передней лапе. Хруст кости, кровь — чёрная, вонючая, как нефть. Тварь воет, но не сдаётся. Аки подскакивает сзади, втыкает нож ей в шею. Рысь дёргается, пытается развернуться, но я бью ещё раз, целясь в череп. Лезвие входит с хрустом, и тварь, наконец, валится. Мы стоим, тяжело дыша. Я весь в крови — не своей, к счастью. Аки выглядит не лучше, но ухмыляется. — Неплохо, псих, — говорит она. — Сама такая, — отвечаю я, вытирая мачете о шерсть рыси. — Пошли, надо свалить, пока зомби не набежали на шум. **2.8: Философия мясорубки, или почему я всё ещё здесь** Пока мы пробираемся через заваленные улицы, я думаю: почему я не бросил Аки? Мог бы. Прагматизм, помните? Но что-то во мне сломалось. Или не сломалось, а наоборот, заработало. Может, я просто устал быть один. Может, мне нужна эта мелкая, чтобы напоминать себе, что я ещё не совсем тварь. Или просто лишняя пара рук, как я сказал. Хрен знает. Мир вокруг — это мясорубка. Зомби, крысы, радиоактивные рыси. Политики, которые спалили всё ядеркой. Учёные, которые решили, что зомби-вирус — это круто. А я? Я просто Кен, псих с мачете, который хочет дожить до завтра. И, может, найти ещё тушёнки. Аки идёт рядом, молчит. Я не спрашиваю, о чём она думает. Но в её глазах я вижу то же, что и в своих: этот мир — дерьмо, но мы пока в нём. И пока мы живы, мясорубка Судного дня не остановится. Рычание снаружи становится громче, и это точно не зомби. Зомби хрипят, воют, иногда булькают, как дешёвое пиво. Это же рычание — низкое, гортанное, с ноткой "я сейчас разорву тебя на куски и не буду извиняться". Я выглядываю через щель в заваленной двери подвала. И вот оно, мать его. Не крыса. Не зомби. А какая-то хрень, которую я сначала принимаю за огромную кошку. Но это не кошка. Это, блин, рысь. Радиоактивная, судя по её размеру — с хороший мотоцикл — и пылающим зрачкам, которые светятся, как фонари в аду. Откуда в центре Осаки взялась рысь?! Зоопарк? Лаборатория? Или она просто решила, что апокалипсис — это её личная вечеринка? — Это что за херня? — шепчет Аки, вцепившись в свой нож так, что костяшки побелели. — Рысь, — отвечаю я, хотя сам не уверен. — Радиоактивная. И, похоже, голодная. Её глаза горят красным, шерсть местами вылезла, обнажая пятна гниющей кожи, но тварь выглядит до ужаса живой. И быстрой. Я видел, как крысы-алабаи загрызали людей за секунды, но эта штука? Она двигается, как молния, если молния решила, что ей надоело быть просто погодным явлением. Укус от такой твари не заразит зомби-вирусом, но, чёрт возьми, оторвёт тебе полноги, и ты сдохнешь от кровопотери или инфекции. Проверять не тянет. Совсем. Я смотрю на Аки. Мелькает мысль: а что, если оставить её тут? Бросить, как приманку, и свалить, пока рысь будет жевать её вместо меня? Жестоко? Да. Но это апокалипсис, детка, тут нет места для сантиментов. Выживание — это не про героизм, а про то, как долго ты можешь держать мачете и не сдохнуть. Аки, конечно, ничего мне не сделала, но и заботиться о ней я не подписывался. Она — лишний груз. Или нет? Пара рук, пара глаз — это не так уж плохо. Может, она ещё пригодится. Хрен его знает. — Ты чего пялишься? — шипит Аки, заметив мой взгляд. — Планируешь скормить меня этой кошке? — Думал об этом, — хмыкаю я, и она сужает глаза. — Но пока передумал. Не напартачь, мелкая, а то передумаю обратно. Она фыркает, но нож сжимает крепче. Умная девчонка. Знает, что доверять мне — как играть в русскую рулетку с пятью пулями в барабане. Рысь тем временем не ждёт, пока я разберусь со своими моральными метаниями. Она скребёт когтями по асфальту, и звук такой, будто кто-то точит ножи о бетон. Бежать бесполезно — эта тварь догонит меня быстрее, чем я успею вспомнить, как молиться. Значит, драться. Жаль, мясо рыси жрать нельзя — радиация, мутации, вся эта хрень. А то бы я уже мечтал о шашлыке. — Аки, план такой, — шепчу я. — Ты отвлекаешь, я бью. Если сдохнем, не обижайся. — Пошёл ты, — отвечает она, но кивает. Хех, мне нравится её настрой. Я достаю мачете и проверяю арбалет. Один гвоздь остался. Надо попасть в глаз, иначе эта тварь даже не почешется. Аки хватает кусок трубы с пола и начинает стучать по стене, привлекая внимание рыси. Та поворачивает голову, её пылающие зрачки фиксируются на нас. Чёрт, это не кошка, это демон из аниме, которому забыли нарисовать слабые места. — Эй, тварь! — кричит Аки, швыряя трубу в сторону. Рысь рычит и прыгает. Я стреляю из арбалета. Гвоздь летит прямо в её левый глаз, но тварь дёргается, и он застревает в плече. Она даже не замедляется. — Бери гранату! — орёт Аки, и я, не думая, хватаю одну из двух оставшихся. Выдергиваю чеку, кидаю. Взрыв разрывает воздух, куски асфальта и мусора разлетаются, как на рок-концерте. Рысь отлетает назад, но, мать её, она всё ещё жива! Полморды снесло, но она встаёт, хромая, и прёт на нас. Я бегу вперёд, замахиваюсь мачете. Рысь бросается, когти мелькают в сантиметре от моего лица. Я уворачиваюсь, падаю на колено, но успеваю рубануть по её передней лапе. Хруст кости, кровь — чёрная, вонючая, как нефть. Тварь воет, но не сдаётся. Аки подскакивает сзади, втыкает нож ей в шею. Рысь дёргается, пытается развернуться, но я бью ещё раз, целясь в череп. Лезвие входит с хрустом, и тварь, наконец, валится. Мы стоим, тяжело дыша. Я весь в крови — не своей, к счастью. Аки выглядит не лучше, но ухмыляется. — Неплохо, псих, — говорит она. — Сама такая, — отвечаю я, вытирая мачете о шерсть рыси. — Пошли, надо свалить, пока зомби не набежали на шум. Пока мы пробираемся через заваленные улицы, я думаю: почему я не бросил Аки? Мог бы. Прагматизм, помните? Но что-то во мне сломалось. Или не сломалось, а наоборот, заработало. Может, я просто устал быть один. Может, мне нужна эта мелкая, чтобы напоминать себе, что я ещё не совсем тварь. Или просто лишняя пара рук, как я сказал. Хрен знает. Мир вокруг — это мясорубка. Зомби, крысы, радиоактивные рыси. Политики, которые спалили всё ядеркой. Учёные, которые решили, что зомби-вирус — это круто. А я? Я просто Кен, псих с мачете, который хочет дожить до завтра. И, может, найти ещё тушёнки. Аки идёт рядом, молчит. Я не спрашиваю, о чём она думает. Но в её глазах я вижу то же, что и в своих: этот мир — дерьмо, но мы пока в нём. И пока мы живы, мясорубка Судного дня не остановится.