Оковы денег. Опасный лес.

Внутри магазина царила странная, почти библиотечная тишина, нарушаемая лишь мягким электронным гудением светильников и приглушённой эмбиент-музыкой. Воздух был густым от сладковатого аромата, напоминающего смесь ванили, кожи и чего-то терпкого, незнакомого. Эбби стоял, уставившись в полированный бетонный пол, будто надеясь, что он разверзнется и поглотит его. Его лицо было искажено гримасой глубокого, почти физического смущения. Он старался дышать ровно, но уши горели багровым огнём, полностью выдавая его состояние. Он был похож на подростка, которого застукали на месте преступления, а не на одного из самых богатых и опасных людей в городе. В то время как он переживал внутренний апокалипсис, Ксистер и Фен осматривались. Ксистер двигалась между стеллажами с видом академического исследователя в музее диковин. Её глаза, блестящие от азарта, изучали всё с холодным, аналитическим интересом. Она брала в руки какие-то предметы, поворачивала их, читала этикетки, и на её губах играла постоянная, довольная ухмылка. Она явно понимала назначение каждой вещи, и это знание лишь подогревало её удовольствие от ситуации. Фен же была чистым, незамутнённым любопытством. Она отпустила руку Эбби и медленно вращалась на месте, её широкие глаза скользили по рядам блестящих упаковок, странным формам, переливающимся тканям. Её взгляд останавливался на чём-то, что напоминало то ли ошейник с шипами, то ли сложный механизм из кожи и металла, то ли на бутылочках с жидкостями, переливающимися как нефть. Она не понимала, что это, но её интерес был искренним и лишённым стыда — как у ребёнка в космическом музее. Именно в этот момент к ним приблизился консультант — молодой парень в чёрной рубашке с именным бейджем, с профессиональной, нейтральной улыбкой. — Добрый вечер. Нужна помощь с выбором? Может, что-то конкретное ищете? — его голос был тихим, тактичным. Вопрос, казалось, добил Эбби. Он резко поднял голову. Его взгляд, полный паники и решимости, встретился со взглядом консультанта. Он мягко, но настойчиво высвободился из-под руки Фен, которая уже автоматически потянулась к нему, и шагнул вперёд. Из-за разницы в росте ему пришлось жестом попросить консультанта наклониться. Тот, слегка удивлённый, но сохраняя профессиональное спокойствие, склонил голову. Эбби приблизил свои губы к его уху, а его собственная рука исчезла в кармане кожаной куртки. — Слушай, давай договоримся… — прошептал Эбби, его голос был низким, напряжённым, но несущим отзвук привычной власти. Он вытащил из кармана руку, сжатую в кулак. Между пальцев виднелся край плотной пачки банкнот. Движением, отточенным и незаметным для камер на потолке, он вложил свёрток денег в руку консультанта. — Ты сейчас уйдёшь куда-то, якобы искать. В подсобку. На склад. Неважно. — Эбби говорил быстро и чётко. — И вернёшься только когда мы тебя позовём. Понял? Консультант почувствовал вес и толщину пачки. Его глаза на мгновение метнулись к лицу Эбби, затем к сжатому кулаку. Профессиональная маска дрогнула, сменившись пониманием, а затем — полной, почти рабской покорностью. Он быстро сунул деньги в свой карман, отстранился и, сделав вид, что ничего не произошло, сказал громче, для проформы: — Конечно, сэр. Позвольте, я проверю наличие одного эксклюзивного товара на складе. Это может занять некоторое время. Он кивнул и почти бесшумно растворился среди стеллажей, скрывшись за дверью с табличкой «Staff Only». Ксистер, наблюдающая за этой немой сделкой с другого конца зала, не смогла сдержать тихого, звонкого смешка. Она подошла ближе, её глаза сияли злорадным блеском. — Ох, — протянула она, смотря на Эбби с неподдельным восхищением. — Решил купить весь ассортимент, чтобы не смущаться при выборе? Эбби повернулся к ней. Его смущение уже начало перерастать в лёгкое раздражение. Он покачал головой, глядя на неё сурово. — Нет, — отрезал он коротко. — Я купил нам приватность. И ему — внеочередной отпуск. Ксистер рассмеялась уже громче, её смех эхом разнёсся по тихому залу. Она пожала плечами и, повернувшись на каблуках, снова погрузилась в изучение полок, теперь чувствуя себя ещё более раскованно. В этот момент Фен, закончив свой медленный осмотр, снова подошла к Эбби. Она не сказала ничего, просто встала рядом и прижалась к нему боком. Её взгляд, однако, блуждал по магазину, полный тихих, неозвученных вопросов. Она чувствовала его напряжение, но атмосфера тайны и этих странных, блестящих вещей манила её сильнее. Эбби вздохнул, он был заперт в этом розовом, пахнущем амбре аду с любопытствующим дикарём и монахиней-провокатором. И единственный человек, который мог бы его выручить, теперь сидел на складе, пересчитывая незапланированный бонус. Оставалось только ждать, во что выльется это «исследование». Их «исследование» привело их в отдел, который, на первый взгляд, мог сойти за бутик высокой моды, если бы не откровенность материалов и фасонов. Стеллажи и вешалки ломились от вещей из латекса, тончайшей кожи, кружев, сетки и блестящего винила. Цветовая гамма была агрессивной: чёрный, багровый, глубокий фиолетовый, кислотно-розовый. Воздух здесь пах ещё сильнее — кожей, замшей и чем-то металлическим. Ксистер замерла на пороге, её брови поползли вверх. Она медленно прошлась вдоль ряда, слегка отодвигая вешалки кончиками пальцев, будто раздвигая занавес в чужую, интимную вселенную. На её лице играла сложная гримаса — смесь отвращения, иронии и невольного любопытства. — У городских людей, — произнесла она наконец, голос её звучал сухо и отстранённо, — такие странные… влечения. Это чтобы пугать партнёров или усложнять им жизнь? Эбби, который старался смотреть куда угодно, только не на окружающее, почувствовал, как по его спине пробежала новая волна жара. Он стоял, уперев взгляд в узор на ковровом покрытии, но его периферийное зрение и назойливые знания, подсказанные системой — а может, и каким-то смутным «слухам от жизни», как он это назвал —, неумолимо расшифровывали каждую деталь. Он сглотнул. — У каждого свои вкусы, — прозвучал его голос, немного напряжённый, но твёрдый. — И фантазии. Это… личное пространство. Хотя внутри он честно признавался: некоторые из этих вещей, в их дерзкой, почти архитектурной эстетике, ему нравились. Но признаться в этом сейчас было равносильно самоубийству. Пока Ксистер философствовала, а Эбби переживал внутренний кризис, Фен двигалась своим, медленным, созерцательным шагом. Её интерес был совершенно иным. Она не видела здесь «влечений» или «странностей». Она видела одежду. Необычную и сделанную из непривычных материалов. Её взгляд останавливался на фактурах: на глянце латекса, отражавшего свет, на сложном плетении кожаных ремней, на переливах шёлка под неоновыми лампами. Для неё, чей гардероб состоял из обрывков и простой ткани, это было как попасть в сокровищницу незнакомого племени. И вот её внимание привлек один конкретный наряд. Он висел чуть в стороне: длинное, струящееся платье-кимоно из чёрного шёлка, но с широкими, разрезанными до бедра рукавами и поясом из сложных, переплетённых кожаных шнуров с металлическими застёжками. Оно было одновременно изящным и диким, стилизованным под нечто древнее, но сделанным с современной дерзостью. Оно напоминало ей что-то из леса. О тенях, о свободе движения, о чём-то своём. Она замерла, уставившись на него. Её рука, почти без её воли, медленно потянулась вперёд. Пальцы вот-вот должны были коснуться прохладного, скользкого шёлка. В этот момент Эбби, почувствовав движение, резко оторвал взгляд от пола. Его глаза, полные паники, метнулись от протянутой руки Фен к объекту её интереса. Мозг, натренированный системой, мгновенно выдал не просто описание предмета, а весь его потенциальный контекст. — Фен… — его голос прозвучал тихо, но с такой напряжённой, почти умоляющей интонацией, что она мгновенно застыла. Она медленно повернула к нему голову. Её глаза, обычно такие дикие и прямые, сейчас были полны лишь простого вопроса: «Что? Это же красиво». Эбби увидел этот взгляд и внутренне содрогнулся. Ему пришлось выбирать между тем, чтобы позволить ей потрогать вещь, которая, будучи на ней, приобрела бы совсем иное, двусмысленное значение, и тем, чтобы грубо оборвать её наивный интерес. — Не надо… — выдохнул он, уже тише, но ещё настойчивее. Он сделал шаг вперёд и мягко, но твёрдо взял её за запястье, останавливая движение. — Пожалуйста… В его глазах читалось не осуждение, а тревога. Тревога за неё, за то, как её невинное любопытство может быть неверно истолковано в этом месте, за ту грань, которую она, не ведая того, собиралась переступить. Фен посмотрела на свою захваченную руку, затем снова в его глаза. Она не поняла причин, но прочла в них искреннюю просьбу. Её пальцы разжались. Она позволила ему отвести её руку и, не говоря ни слова, снова прижалась к нему. Но её взгляд, полный лёгкой досады и недоумения, ещё на секунду задержался на том чёрном шёлковом кимоно, прежде чем она окончательно отвернулась. В это же время, Ксистер медленно перемещалась вдоль стеллажей, пока не остановилась как вкопанная. Её взгляд, обычно такой насмешливый и оценивающий, застыл на одном конкретном предмете. Это был наряд. Стилизованный под облачение монахини, но выполненный из глянцевого, плотного латекса угольно-чёрного цвета. Платье-ряса с высоким воротником, длинными, скрывающими кисти рукавами и строгим, ниспадающим силуэтом. На груди был стилизованный белый крест, также из латекса. Покрой был целомудренным, закрытым, даже аскетичным на вид. Но материал, блеск и само место, где он висел, кричали о своей истинной, парадоксальной сущности. Это была не одежда для молитвы, а костюм для совершенно иной, сокровенной службы. Ксистер молчала несколько секунд. Затем из её губ вырвалось лишь одно, тихое слово, полное сложной гаммы чувств — от шока до мрачного восхищения: — Ого… Эбби, услышав это, машинально повернул голову, проследив за направлением её взгляда. Его глаза задержались на латексной рясе, мозг мгновенно проанализировал и контекст, и потенциальную символику. По его лицу пробежала новая волна смущения. Он быстро, почти судорожно, отвел взгляд в сторону, к безобидной витрине с аксессуарами, и пробормотал, давясь словами: — Ну да… И такое… бывает. Наступила тягучая пауза, длившаяся несколько минут. Ксистер и Фен — которая, видя знакомые очертания «монашеской» одежды, но не понимая подтекста, решила, что это просто очень красивая и стильная версия того, что носит её подруга— стояли и молча разглядывали наряд. Ксистер — с хищным, аналитическим интересом, Фен — с простым любованием фактурой и блеском. Эбби же стоял, чувствуя, как его смущение превращается в неловкое томление. Он пытался не смотреть, но периферийное зрение цеплялось за чёрный глянец, а воображение, подогретое системой и жизненным опытом, услужливо дорисовывало картины, от которых уши горели ещё пуще. Именно в этот момент, не отводя взгляда от латексной рясы, Ксистер нарушила молчание. Её голос прозвучал тихо, задумчиво, но с характерной для неё колкой ноткой: — А тебе нравится? Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Эбби поморщился, будто от зубной боли. Он не хотел отвечать, но ложь казалась ещё более постыдной. Он сглотнул, всё ещё глядя в сторону, и выдавил: — В каком-то смысле… да… Его признание, вымученное и неохотное, казалось, лишь разожгло её. Ксистер медленно кивнула, её губы растянулись в понимающей ухмылке. — Ага… — протянула она, и в этом звуке было столько смыслов, что Эбби почувствовал, как земля уходит из-под ног. Затем она снова замолчала, но её молчание было напряжённым, заряженным. Она продолжала смотреть на наряд, а её пальцы слегка постукивали по стойке. Прошла ещё минута — целая вечность в этом розовом, пахнущем тайной аду. И тогда Ксистер резко повернулась к нему. Её глаза, яркие и неумолимые, впились в его лицо. На её лице не было ни иронии, ни насмешки сейчас — только чистая, дерзкая решимость. — Слушай, — произнесла она чётко, отчеканивая каждое слово. — Можешь мне его купить? Эбби от неожиданности широко раскрыл глаза. Его мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Затем он резко, почти машинально, повернул голову и уставился на неё. В его взгляде читался шок, паника, вопрос «ты серьёзно?» и глубокая, экзистенциальная усталость от всего происходящего. Он молчал, пытаясь найти слова, найти отказ, найти хоть какую-то опору в этой реальности, где монахиня в строгом костюме просит его купить для неё латексную рясу в секс-шопе, пока дикий лесной дух наивно прижимается к его боку, не ведая, что творят взрослые. Ксистер, увидев его колебания, лишь протянула, её улыбка стала лукавой, почти детской в своём упрямстве: — Да ладно тебе. Он красивый. Ты же сам сказал — «нравится». Тем более, — она сделала паузу, и в её глазах блеснула искра циничного практицизма, — у нас в лесу даже не поймут, для чего он на самом деле. Сочтут просто за… экстравагантное обновление гардероба. Эбби переводил взгляд с её лица, озарённого редким, почти жадным интересом, на сам наряд. Чёрный латекс холодно поблёскивал под светом, обещая одновременно и тайну, и вызов. Но внутри у Эбби бушевала тихая буря. Он незаметно, почти рефлекторно, отвел взгляд в сторону, в пустоту. Для окружающих это выглядело как задумчивость, но перед его глазами всплыл интерфейс системы: [Баланс: $49 999 999 799 000] [Время до ликвидации: 1 месяц 2 недели] [Очки жизни: 18] [Личный счёт: $769 880 000 000] Цифры, как всегда, были астрономическими. И они напоминали не о богатстве, а о долге и о тикающих часах. Ему нужно было тратить. Медленно, но верно. Растрачивать эти проклятые деньги, чтобы купить себе ещё один день, неделю или месяц жизни. Этот магазин, эта абсурдная ситуация — такой же инструмент для траты, как и любая другая сделка. Но тратить на это? Не то чтобы ему было жалко тысячу долларов — эта сумма была пылью на фоне его баланса. Дело было в ином. В самой сути покупки. Это был не просто предмет. Это был символ его капитуляции перед абсурдом, перед провокацией Ксистер, перед тем, как его вынужденная, холодная прагматика сталкивается с чем-то по-человечески неловким и смущающим. Дилема, вставшая перед ним в тот момент, была странной и двойственной: Либо его жизнь — точнее, продление очков жизни через необходимую трату. Либо его человечность — точнее, остатки чувства стыда, личных границ и того, что он считал «нормальным» в этой ненормальной ситуации. Он стоял, зажатый между тиканьем системных часов и насмешливым взглядом монахини.

***

Через несколько минут они вышли из магазина. Дверь с неоновой вывеской тихо закрылась за их спинами, снова отрезав их от мира розового полумрака. Ксистер шла первой, и в её руках болтался стильный чёрный пакет с минималистичным логотипом магазина. Она не улыбалась во весь рот, но в её осанке, в лёгком подъёме подбородка читалось глубочайшее, почти кошачье удовлетворение. Она получила своё. Не просто вещь, а трофей, доказательство её влияния, её способности прогибать даже такую непростую реальность, в которой существовал Эбби. Рядом с ней шагала Фен. Она всё ещё не до конца понимала подоплёку, но видела радость подруги. А раз Ксистер рада — значит, и Фен было за неё приятно. Её собственный интерес к наряду остался где-то там, на уровне простого любопытства к блестящей ткани. Сейчас она просто шла, изредка бросая взгляды на пакет и на Эбби. А Эбби шёл последним. Его лицо было сморщено в гримасу, в которой смешались остаточное смущение, глубокая усталость и лёгкое, почти философское отвращение к самому себе. Он смотрел в спину Ксистер, на этот злополучный пакет, и прямо перед его мысленным взором, поверх реального мира, горело очередное системное уведомление, холодное и безликое: [Покупка завершена!] [Товар: Латексная одежда для монахинь — 1 шт.] [Стоимость: 1000$] [Баланс: $49 999 999 798 000] Тысяча долларов. Капля в море. Ничтожная плата за ещё один шаг в сторону от ликвидации. Но в тот момент для Эбби это была не финансовоя операция, а моральная капитуляция. Страх смерти и настойчивые, почти детские уговоры Ксистер победили. Он купил не просто кусок латекса. Он купил себе ещё немного времени, заплатив за это крошечным кусочком своего самоуважения, отдав его на растерзание хитрой улыбке монахини. И теперь ему предстояло нести этот пакет — и в руках Ксистер, и в своей памяти — как памятник тому, как далеко готов зайти человек, когда над ним висит невидимый, но неумолимый часовой механизм.

***

Гулкое пространство атриума, залитое холодным светом, показалось им теперь почти уютным после лабиринта коридоров и того специфического магазина. Клэр, Энджел, Бисквит и Анова уже ждали их у низкого дивана, их лица освещались светом от огромного экрана с абстрактной заставкой. — Ну наконец-то! — воскликнул Бисквит, размахивая лапой. — Мы тут уже пол-этажа исследовали! Там целая оранжерея на крыше, представляете? Ночью! Анова кивнула, на её застенчивом лице играла лёгкая улыбка. Клэр и Энджел выглядели оживлёнными, готовыми делиться впечатлениями. Обстановка была лёгкой, почти домашней. И эту идиллию первой нарушила Ксистер. Она шагнула вперёд, держа чёрный пакет как трофей. Её глаза сияли победным, почти озорным блеском. — А у нас тоже был успех. — объявила она с театральной важностью, — Приобрёла кое-что для… ну, для службы. Обновление образа, так сказать. Она немного приподняла пакет, давая всем рассмотреть его. Анова с любопытством наклонила голову. Бисквит тут же оживился: — О, давай показывай! Новая одежда? Эбби в этот момент отступил на полшага назад, оказавшись почти в тени высокой колонны. Он смотрел не на друзей, а куда-то в пол, в сторону лифтов, в любую точку, только бы не встречаться ни с чьим взглядом. Его поза была скованной, плечи чуть подняты, как будто он ожидал удара. Он молчал, и это молчание было громче любых слов. Клэр и Энджел сначала улыбнулись, подхватив общий энтузиазм. Клэр даже сделала шаг навстречу: — Правда? Это же здоро… Её голос оборвался. Её взгляд, скользнув по радостному лицу Ксистер, упал на пакет. Не на его содержимое, а на логотип. Небольшой, стильный, но абсолютно узнаваемый для любого городского жителя. Название того самого магазина. Всё произошло за долю секунды. Улыбка Энджела замерла, затем медленно сползла с его лица, сменившись полным, оглушающим непониманием, которое мгновенно переросло в шок. Его глаза метнулись от пакета к сияющей Ксистер, затем — к Эбби, который стоял, отвернувшись, живое воплощение вины. Клэр застыла. Краска медленно отлила от её щёк. Она не сказала ни слова, но её широко открытые глаза, её слегка приоткрытый рот говорили всё. Она поняла не только где была куплена вещь, но и всю немыслимую абсурдность ситуации: их друг, Эбби, вёл туда Ксистер и Фен. И он это оплатил. В воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина, разорванная лишь беспечным голосом Бисквита: — Что там? Покажи уже! И невинным, кивающим согласием Ановы, которая всё ещё ничего не подозревала. Клэр и Энджел переглянулись. В их взгляде промелькнул целый диалог: шок, вопрос, отвращение к самой догадке, и наконец — молчаливое, обоюдное решение. Они увидели Эбби. Увидели его сгорбленные плечи, его лицо, отвёрнутое в сторону, его абсолютную, тотальную неспособность посмотреть им в глаза. Весь его вид кричал без слов: «Простите. Меня заставили. Я не хотел. Не смотрите на меня». Это было более красноречиво, чем любые оправдания. Энджел первым опомнился. Он кашлянул, натянул на лицо что-то, отдалённо напоминающее нейтральную улыбку, и произнёс, слегка хрипловато: — Ну, э-э… Поздравляю с покупкой, Ксистер. Думаю, это будет… запоминающийся образ. Клэр лишь кивнула, опустив глаза. Она больше не смотрела ни на пакет, ни на Ксистер. Её взгляд тоже скользнул по Эбби, и в нём, поверх шока, мелькнуло что-то сложное — может, жалость, может, разочарование, а может, понимание того давления, под которым он постоянно находился. Они решили ничего не говорить. Не задавать вопросов. Не комментировать. Притвориться, что не заметили. Ради него и того, чтобы не усугублять и без того унизительную для него ситуацию. Но атмосфера была безнадёжно испорчена. Лёгкость и веселье встречи растворились, сменившись неловким, гулким молчанием, в котором только Ксистер продолжала сиять своим приобретением, а Фен смотрела на всех поочерёдно, чувствуя, что что-то пошло не так, но не в силах понять, что именно. А Эбби стоял в стороне, отрезанный от всех стеной собственного стыда, купленного всего за тысячу долларов.

***

Ночь, наступившая за стенами особняка, была густой и беззвёздной, поглотившей городские огни. Внутри же, в просторной гостиной с панорамными окнами, царил свет и тягостная, натянутая атмосфера. Возвращение было молчаливым. В лимузине все хранили тишину, нарушаемую лишь шелестом того самого чёрного пакета на коленях у Ксистер. По приезде она, не теряя ни секунды, исчезла в одной из многочисленных гардеробных, оставив остальных в неловком ожидании. И вот она вышла. Латексная ряса сидела на ней безупречно. Глянцевый чёрный материал облегал фигуру, подчёркивая линии, но сохраняя иллюзию строгости и закрытости. Высокий воротник обрамлял её лицо, белый латексный крест на груди казался иконическим и кощунственным одновременно. Она стояла в центре комнаты, слегка расставив руки, как манекен, и на её лице играла та же торжествующая, хитрая ухмылка. Первыми среагировали те, для кого это была просто одежда. — Вау, Ксистер! — воскликнул Бисквит, его хвост завилял от искреннего восхищения. — Блестит так! Прям как… как мокрая смола на солнце! Анова смотрела широко раскрытыми глазами, её четыре руки невольно сложились у груди в жесте удивления. Она кивнула, шепча: — Красиво… Очень красиво. Даже Фен, которая видела оригинальную одежду Ксистер, с интересом склонила голову набок. Её взгляд скользил по блестящей поверхности, и в её глазах читалось одобрение. Для них это было просто необычное, эффектное платье их подруги. Их искренние, незамутнённые реакции делали происходящее ещё более сюрреалистичным. Энджел и Клэр стояли чуть поодаль. На их лицах были застывшие, нейтральные улыбки — профессиональные, вежливые маски. Они кивали, изредка произносили что-то вроде «Да, интересно» или «Необычный фасон». Но их глаза, эти самые маски, постоянно предательски скользили к Эбби. И в этих взглядах уже не было шока. Там было немое неодобрение. Взгляд Клэр был особенно острым — в нём читалось разочарование и вопрос: «Как ты мог позволить? Как ты мог купить это?». Взгляд Энджела был более усталым, но не менее осуждающим. А Эбби сидел в глубоком кресле у камина. Он не смотрел на демонстрацию. Он съёжился, будто пытаясь стать меньше, вжаться в кожаную обивку. Его взгляд был прикован к окнам, но по его застывшему лицу, по напряжённой линии плеч было видно, что он не видит ничего за ними. Он чувствовал на себе тяжесть этих взглядов. Всё его существо, каждая поза, каждый мускул, молчаливо кричали о прощении. Он был похож на пойманного с поличным школьника, которого выставили на всеобщее посмешище. Масло в огонь щедро подливала сама Ксистер. Она не просто демонстрировала наряд. Она ловила взгляд Эбби, когда тот, против своей воли, на секунду отрывался от окна. И каждый раз, встречаясь с его полным стыда и мольбы взором, её ухмылка становилась ещё шире и ядовитее. Она медленно поворачивалась, давая материалу шанс блеснуть в свете люстры, и её глаза, полные насмешливого торжества, словно говорили: «Смотри, что ты мне купил. И все они это видят». Она наслаждалась его дискомфортом. Наслаждалась тем, что поставила его в эту унизительную позицию, заставила заплатить — и деньгами, и морально — за её эпатаж. И теперь, облачённая в этот провокационный символ, она была живым укором его вынужденной слабости, его зависимости от системы и от её, Ксистер, манипуляций. В комнате стояла неестественная тишина, нарушаемая лишь восхищённым шёпотом Ановы и Бисквита и тяжёлым, почти неслышным дыханием Эбби, который продолжал сидеть в своём кресле, отрезанный от всеобщего, пусть и неловкого, внимания к «новому образу», погребённый под грузом собственного стыда и осуждающих взглядов двух людей, чьё мнение для него, возможно, значило слишком много.