Основы вампиризма для начинающих лесбиянок

Впервые за год Настя взяла в руки телефон. В последний раз она брала его, когда звонила Элине из-за затопленного подвала, потому что запаниковала и побоялась ругаться с коммунальщиками сама. Теперь ругаться предстояло с вампиршей, которую она знала не одну сотню лет. В назначенный час Лена появилась в назначенном месте – напротив знаменитого здания с горгульями, единственного и неповторимого дома купца Булычёва, в котором он сам так и не смог пожить. Легенда гласит, что его дочь… или жена… короче, что-то легенды гласят, но о чём легенды точно не врут, так это о том, что НКВД, а затем КГБ и ныне ФСБ внаглую эксплуатируют жемчужину архитектурного наследия старой Вятки, вместо того чтобы открыть в ней музей. Здание напоминало европейский готический замок: из красного кирпича, с башней и белыми зубцами на ней, с арочными окнами, с большим крыльцом и теми самыми горгульями, которые, как полагается, были серыми, угрюмыми и весьма пугающими. Злодейское логово ФСБ было обнесено кованым забором, поэтому вид на дом открывался неплохой, хотя, что происходило внутри, никто, конечно, не знал. Это место много значило для двух старейших вампирш в Кирове. Ещё на этапе постройки они мечтали отхватить его себе, и с тех пор время от времени вспоминали о былых планах и тоскливо вздыхали. Отхватить собственность ФСБ сложнее, чем собственность какого-то купца. – Такую крепость нельзя просто переписать на себя, как имущество первой попавшейся бабки, – вздохнула Лена, когда Настя приблизилась к ней. – Её нужно брать штурмом. – Да, пожалуй, – согласилась Настя. – Как и тебя. – Мадам! – Лена деланно ахнула. – Пойдём, – Настя кивнула налево от особняка, туда, где четырёхполосная дорога катилась под горку, чтобы вновь подняться на холм, а вдоль неё красовался чуточку неотреставрированный пёстрый исторический центр города. Невысокие здания почти все теперь ушли под офисы, кафе и магазины разной степени ухоженности. В одном из этих домов обитал второй любимый грузинский ресторан моей мамы, в другом – магазин «Мир камня», где я как-то купила кольцо с янтарём. Шумное и запруженное машинами место днём, спокойное ночью. Настя и Лена побрели вниз. – Каким образом ты собираешься брать меня штурмом? – поинтересовалась Лена. – Мне сразу достать мою коллекцию резиновых друзей? – Скажу правду, – Настя даже не обратила внимания на очередной пошлый намёк. – Мы обыскали несколько кварталов. Залезли во все места, где Айбике когда-то кормилась. Там её нет. Сама она уйти не могла. Она не могла сидеть, не то что ходить. В связи с этим появляются подозрения и подозреваемые. Ты – первая в их списке. – Но это была не я, я всю ночь была под присмотром и под градусом, – Лена беззаботно пожала плечами. – Подумайте лучше о приспешницах Тарпеи, пока ты возишься со мной, они могут… – Откуда у тебя серебряные ножи? – Переплавила твоё столовое серебро. Ты даже не заметила, как я украла его в прошлый раз. – Разумеется, так я тебе и поверила. – Как это, ты мне не веришь? Настя вздохнула, набираясь терпения. Представить себе не могу, какая нужна выдержка, чтобы говорить с такой склизкой каркузяброй, как Лена. – Я понимаю, что… очень остро отреагировала на твоё появление. Потому что ты не постучала в дверь, а залезла через окна и щели. Да, возможно, я не сдержалась и почти превратила тебя в крысожабу. И всё-таки, я тебе не враг. Я была зла, потому что я готова была принять тебя назад. Ты убедила меня простить тебя сорок лет назад, а потом предала. Лена сжала губы. – Дело было не в тебе, а во мне. – И что это за дело, ты мне так и не пояснила ни в письме, ни по телефону, хотя у тебя на это было четыре десятка лет. – А ты бы на меня от этого меньше обижалась? – Перестань переворачивать мои слова так, словно я драматизирую! Я люблю тебя, хочу я того или нет, а ты как будто получаешь удовольствие от моей боли. – Это неправда. – Неужели, в таком случае, ты героически отталкиваешь меня? – с сарказмом уточнила Настя. – Тоже нет, – Лена покачала головой. – Дай мне хоть одну причину верить тебе. Я очень хочу обвинить тебя во всех смертных грехах, Элина этого ну просто жаждет, а остальные согласятся с чем угодно. С кем ты связалась? Тебе нужно залечь на дно? Пожалуйста, расскажи, я могу помочь. – Я так не думаю. – Тогда что ты думаешь?! – вспылила Настя. – Я думаю, нам нужно в Александровский сад. Пойдём, пока горит зелёный, – Лена схватила её за руку и потянула через пешеходный переход. – Кто бы знал, как я ненавижу, когда ты так делаешь! – вскрикнула Настя. – Я знаю, – ответила Лена. – Ты специально? – нехотя следуя за ней, спросила Настя. – Нет. Но ты только представь, как там сейчас красиво. Полная луна, сизые облака, белая ротонда, река… – Представляю. Я живу здесь, в отличие от некоторых, – ответила Настя. Они дошли до тротуара и Лена потащила её вверх, на холм. Эту часть улицы всегда затапливало едва ли не по колено, стоило пойти мало-мальски сильному дождю. Лену в этой части улицы явно затопило какой-то вселенской глупостью. – Сегодня всё будет по-другому, – с воодушевлением заявила она. – Я приглашаю тебя на свидание. – Тебе не удастся меня соблазнить, – Настя упрямо сжала губы. – Звать на свидание не равняется соблазнению. Может быть, я хочу извиниться за поединок? – Ты не хочешь. – Я всё равно могу. Ради тебя, – Лена пожала плечами. – Но было ужасно весело. Как думаешь, стоит повторить? – Обязательно. Мне кажется, ты не распробовала моих когтей. – А мне кажется, я не распробовала… Настя зажала её рот рукой, прежде чем она успела закончить мысль. – Я мфедь лифзну тфою хруку, – пропыхтела Лена. – Не смей договаривать, – Настя от греха подальше убрала руку с её рта. – Ты сама вырыла себе эту яму, дорогая. – Будешь неприлично шутить, я никуда с тобой не пойду. – Я буду прилично шутить, моя госпожа, – Лена отвесила ей поклон. Александровский сад, также известный широкой публике как Alexandrovsky sad (публике, однако, неизвестно, о чём он грустит), как вы уже догадались, есть не только в Москве и Петербурге. Это уникальный памятник беспрецедентного дефицита внимания, от которого страдает наша глубинка. Однажды в Киров, который в те бородатые времена назывался Вяткой, приехал император Александр I. Как приехал, так и уехал, наверное, даже не задержался больше, чем на одну ночь, а благодарный город разбил в его честь парк и до сих пор гордится, что его высокородная нога ступала по нашей рыжей глинистой почве, на которой не растёт ровным счётом ничего, кроме борщевика. Парк небольшой, но старый и местами напичканный детскими аттракционами. Ворота для него строил какой-то сосланный в Вятку архитектурный перец по фамилии Витберг, которого у нас очень любят – неудивительно, у нас ведь дефицит внимания, а тут кто-то берёт и строит нам нормальные объекты не из говна и палок. Кажется, он также построил и две красивые, но уже чуточку разваливающиеся ротонды – снаружи они были обмазаны чем-то вроде штукатурки, однако внутри оказались деревянными. Добрый перец Витберг, видимо, экономил городской бюджет. На всякий случай поясню, что ротондами в наших краях кличут красивые белые беседки, которые состоят из основания, перил, колонн и полукруглой крыши, похожей на белую шапочку, которую носит папа римский или гриб бледная поганка, выбирайте сравнение на ваш вкус. На ночь ворота запирались, но Лена вытащила из-за пазухи тонкий нож, повозилась с замком и взломала его. Ворота открылись без особого труда, Лена галантно пропустила Настю вперёд. Едва они добрались до ротонды, одной из двух, той, что выходила на высокий и обрывистый берег реки, Лена обратилась вороном и сиганула вниз, в заросли кустов на склоне, а затем так же резко взмыла оттуда вверх и бросила на пол прямо перед Настей полную вещей сумку. Она несколько покрылась инеем, но Лена мгновенно вернулась в человеческий облик, отряхнула её и стала доставать из неё всякие вещи: плед, пару подушек, свечи, плюшевую летучую мышь и даже парочку настолок. Настя подозрительно наблюдала за ней у ступеней, не решаясь даже подняться в беседку. Приготовления Лены явно не походили на колдовской ритуал, но она ни в чём не могла быть уверена до конца. Вдруг в плюшевой летучей мыши спрятан ещё один серебряный нож? Вдруг свечи… на самом деле тоже ножи? Вдруг подушки набиты серебром? – Я свила нам гнездо, залетай, – Лена улыбнулась и махнула ей рукой, будто вовсе не замечала её враждебности. – Как свила, так и бросишь, я тебя знаю, – фыркнула Настя. – Отсутствие ожиданий – мой любимый настрой! Давай, иди сюда, я торжественно обещаю не кусаться и не бесить тебя. – Выложи все свои ножи, чтобы я их видела. Лена закатила глаза. Настя вспыхнула. – После того как тебя один раз кусает собака, ты приучиваешься от любой собаки ждать угрозы! – Справедливо. Извини. Против тебя у меня не было другого оружия. Я боялась, что ты превратишь меня в крысожабу. – А я боялась на всю смерть остаться калекой! – возмутилась Настя. Лена вздохнула и достала два ножа из-за пазухи, а третий – из ножен в носке, под штаниной. Судя по всему, каждый из них хранился не наголо, а в специальных плотных ножнах, иначе серебро жгло бы Лену через тонкую ткань рубашки – в ту ночь она вырядилась в чёрную шёлковую рубашку, которая, как назло, ей очень шла. Да-а, я могу подтвердить: в женщинах, особенно с таким маскулинным имиджем, как у Лены, появляется что-то неземное, стоит им надеть чёрную рубашку. Если они при этом закатывают рукава, то, дорогая читательница, боюсь, ваша песенка спета. Если при этом у них есть татуировки, например, забит рукав, то смерть от восхищения будет такой же скоропостижной, как в эпицентре ядерного взрыва. У Лены татуировок не было, не царское это дело – разрисовывать свою кожу чем бы то ни было, вон, Николай II набил себе дракона на руке, и как он кончил? Плохо, очень плохо, а в Лениных планах было кончить всё-таки не от пули, а от чего-то гораздо более приятного. Настя приблизилась к гнезду и села на самый край. – Чего ты хочешь этим добиться? – устало спросила она, щёлкнула пальцами, и все расставленные Леной свечи разом загорелись. – Хорошо провести время. – Ты, наверное, считаешь меня мелочной и жалкой бывшей женой, которая пилит тебя, святого ангела, по причине и без. Где ж тут хорошее время? – Я не святой ангел. – Неужели! – Я уехала, потому что, как ты могла заметить, в начале восьмидесятых у кое-кого из приближённых Девлета слетела крыша, и генсеки начали дохнуть, как мухи. Мы подчищали улики. Настя прикрыла глаза и покачала головой. – И это всё было важнее меня? – Я тоже была на тебя зла! Потом думала, что я тебя недостойна, потом запивала свои проблемы пьяной кровью, потом искала способ нас разъединить. Потом снова была на тебя зла. Очень плотный график. – Очень плотный! А я была занята только обдумыванием того, какая я ужасная и бесполезная жена, раз ты ушла от меня даже не один раз, а два. Тем, что я недостойна любви, что я недостойна даже спокойствия и отсутствия этой бесконечной душевной боли, что я недостойна ничего в этой жизни! – Я не думаю, что ты недостойна, наоборот, ты достойна всего, а я недостойна ничего, потому что это я… Настя всплеснула руками, едва сдерживая слёзы, белки её глаз окрасились красным. – Ты правда думаешь, что переубедишь меня, когда твои действия говорят об обратном? – она потрясла головой, глядя на колонну напротив себя, но стараясь ни в коем случае не встречаться взглядом с Леной. – Мне очень жаль! Я тысячу раз виновата перед тобой. Что мне для тебя сделать? – Скажи правду. Стучись в дверь. Объясняй свои поступки хоть иногда. Оставляй записку, когда уезжаешь на сорок лет. Всё очень просто. Воцарилось молчание. Лена теребила в руках плюшевую летучую мышь. – Я вступила в один орден, – наконец произнесла она и подняла глаза. – Только не говори мне, что тебя заставили пройти какой-то кровавый ритуал… – Настя закрыла лицо ладонями. – Крови было очень много. Очень много. Гораздо больше, чем в ночь нашего венчания. И теперь я связана с этим орденом клятвой верности. – Дура, – Настя вскочила, подошла к перилам, посмотрела на тёмные воды Вятки внизу и на полосатый «Титаник» на пляже на противоположном берегу, а затем забралась на перила и свесила с них ноги. – Согласна, – глухо ответила Лена. – Тебя опыт ничему не учит, да? – Это было… я нуждалась в этом. – Если тебе нужны были подруги, ты могла собрать кружок кройки и шитья, или кройки и битья, или кройки и… – Настя махнула рукой. – Вампиров стало слишком много, – произнесла Лена. – Уже в шестидесятые, когда я познакомилась с орденом. Это было страшно. До сих пор страшно. Настя оглянулась и хмуро посмотрела на неё. – Что за бред? – В Кирове не заметно. У вас за сотню лет максимум десятерых обратили, и всё женщины. В Питере обращали интеллигенцию, геев, артистов балета, библиотекарей, комсомольцев, народных депутатов и просто всякий сброд. Город… в газетах о таком не писали, но город тонул в крови. И если бы буквально! Это сейчас Питер прозвали Расчленинградом, но сейчас проблема стоит не так остро. Вот тогда это действительно был Расчленинград. Каждую ночь десятки убийств. По праздникам – сотни. Лена перевела дух и бросила осторожный взгляд на Настю. Та качала ногой и всматривалась в воду, её волосы выбились из воротника пальто и растрепались, на лице играл голубой лунный свет. Она была похожа на зловещий дух утопленницы, ищущей себе первую жертву. Лена невольно затаила дыхание. Кто может быть прекраснее страдающей женщины, которая вот-вот встанет и пойдёт убивать? Особенно если она хочет убить не кого-нибудь, а именно тебя? В такие моменты Лене казалось, что её сердце, не бившееся уже четыреста лет, пропускает удар и замирает. – Там есть и склепы, и братские могилы, а зловоние смерти витало в воздухе и пять, и десять, и двадцать лет после блокады, – Лена взяла один из своих ножей за обёрнутую кожей рукоятку и коснулась его лезвия кончиком пальца. Лезвие обожгло её, словно огонь. – Из могил выбирались вампиры, которых когда-то приняли за погибших и похоронили. Люди умирали в лесах, полях и на улицах города. И не то чтобы я сожалела об их участи. Мне было страшно, что однажды у нас не останется еды. – Глупости, – ответила Настя, но её голос звучал глухо. Каждая вампирша так или иначе дорожит своей смертью. Встречаются Элины малой и средней тяжести – просто депрессивные, как наша, и суицидницы, выходящие на солнце, но абсолютное большинство из нас хотят жить вечно, даже если вся эта жизнь пройдёт во тьме. Мы унаследовали от людей обыкновенный инстинкт самосохранения. Каждая из нас без исключения когда-либо задумывалась, что будет, если на земле иссякнет кровь, что будет, если однажды мы выпьем до дна последнюю тварь, в которой она течёт. Ясное дело, сначала начнётся каннибализм, но что дальше?.. – Для Кирова – глупости, конечно, – немного подумав, ответила Лена. – Но Петербург, а вместе с ним и Тарпея со своими кланами, едва не пошёл ко дну. Знаешь, до чего она додумалась в момент крайней нужды? Она, благодаря своим друзьям из КГБ, разыскала адреса лечебниц, куда к фестивалю молодёжи и студентов свезли все самовары, грибы и иже с ними… – Всех калек войны? – тихо переспросила Настя. Лена кивнула. – …и запустила своего рода гастротур. Уникальная возможность! Кушайте инвалидов – это еда, которая не сможет от вас убежать. Кушайте инвалидов – в отличие от питерских девственниц, их бесконечное множество, и их никто не хватится. Можно выпить до дна, можно закатать в банки печень, можно выбить все зубы. Можно закусить санитаркой, если осточертеет жевать кожу с пролежнями. Фестиваль неслыханной щедрости. Проблема инвалидов была решена. – А проблема огромного количества обращённых? – Её решали такие, как я. Вот такими ножами, – Лена подняла нож, который перебирала в руках. – Самые эстетствующие, конечно, отлили себе сабли, секиры и даже пули, но в ближнем бою ничто не сравнится с кинжалом. Тихо, незаметно и изящно, всё равно что продолжение твоей руки. – Так… тебе было скучно, и ты не нашла развлечения лучше, чем устроиться киллером вампиров? – Настя бросила на неё саркастичный взгляд. – У меня есть принципы! – возмутилась Лена. – Я не убиваю вампирш, только вампиров, и ещё я… – А весь ли твой орден соблюдает твои принципы? – Это исключительно женский орден! – возмутилась Лена и на мгновение задумалась. – Но некоторых особо опасных вампирш они всё-таки убивают. – И каковы же критерии особой опасности? Лена промолчала. Настя глубоко вздохнула. – Извини, я пыталась не винить тебя слишком сильно, но… Клятва на крови? Серьёзно? Ты пошла на это после всего, что с нами сделало тёмное венчание? Почему? – Настя спустилась с перил и посмотрела Лене в глаза. – Потому что я дура. – Конечно, ври дальше, – Настя закатила глаза и скрестила руки на груди. – О, то есть, ты не считаешь меня дурой? Удивительно. Может, ты сама врёшь? – Я считаю… – Настя сморщилась, пытаясь придумать мягкую формулировку. – …ты добровольно второй раз наступила на те же грабли, значит, каким-то образом от тебя ускользнула мысль о последствиях, которые… Лена вскочила на ноги. – Ни хрена от меня не ускользнуло! Я хотела избавиться от пустоты! Погасла одна из свечек. Настя чуть смягчилась. Она всегда смягчалась, когда дело касалось Лены, и вряд ли это была её слабость, скорее безусловная привязанность. Нельзя дать такому чувству однозначную оценку: она просто была, эта привязанность, и никуда от неё нельзя было деться. Она весьма удачно сочеталась с Настиной благородной натурой – четыреста лет вампиризма, а она всё никак не могла утратить милосердие. Она смотрела на любую из нас и вместо кровожадных чудовищ видела людей. Может быть, именно поэтому Элина, жаждавшая человеческого тепла в любой форме, так привязалась к ней? Лена отвернулась и стала медленно мерять шагами ротонду. – Когда мы расстались и я уехала, мне показалось, что связь оборвалась. А я забыла, каково это, никому не принадлежать. Не просто как в браке и любви, а вообще… как быть одной. Как заполнять собой место, где была ты. Как будто у меня вырвали кусок плоти, а пересадить его можно только с другой части меня, и сколько бы я ни резала, всегда останется пустое место. – Понятия не имею, о чём ты говоришь. Если бы я хоть на мгновение почувствовала свободу от тебя, хоть чуточку пространства в голове! – Настя закрыла глаза и тоже отвернулась от неё – река была гораздо красивее и предсказуемее. – Я не изменяла тебе, – вдруг тихо призналась Лена. – Хочешь верь, а хочешь нет, у меня нет доказательств. Что бы там тебе ни писала Соня, с кем бы она меня ни видела, я так же как ты не способна полюбить кого-то ещё. Или, может, это и вправду была измена, но самая нетрадиционная. Попытка заменить верность тебе верности идее и… – Какой идее? – Настя крепко сжала кулаки, предчувствуя, что ответ ей совсем не понравится. Лена вдруг заговорила совсем рядом, и Настя вздрогнула и невольно оглянулась: она стояла за правым плечом, всего в метре от неё – этого расстояния было недостаточно, чтобы сохранять спокойствие. – Никогда прежде на планете не было столько вампирш и вампиров, и нас становится всё больше и больше. А люди – ресурс ограниченный, и мы не можем себе позволить, чтобы такие, как Саня, продолжали создавать новых вампирш. – И что предлагает твоя идея? – Настя в гневе повернулась к ней. – Вампирский золотой миллиард? Или, наверное, золотые десять тысяч? Или вообще тысяча? А ты уверена, что ты в неё войдёшь? Неужели единственный вариант не остаться одной – стать чьим-то оружием? Ты хотя бы слышишь себя? – Я хотела быть оружием. Я хотела научиться убивать и делать это быстро, тихо и незаметно. Мне нравилось знать, что у моей посмертной жизни теперь есть цель, мне нравились новые знакомства, мне нравилась сила. Почему всё это не может мне нравиться? – Потому что у тебя всегда начинаются чудовищные проблемы, когда тебе в руки попадает власть. – Я делаю то, что делаю, не ради власти, – Лена шагнула к ней и заглянула в глаза. Настя сжала губы. Тяжело притворяться равнодушной, когда твоя единственная блудная жена стоит так близко и вдруг показывает уязвимую часть себя, которую так и тянет понять и простить. Тем не менее, у Насти замечательно получалось не терять разум, она много лет полагалась только на него: – О да, конечно, не ради власти! Как я могла не догадаться, что ты способна драться за звание защитницы гнезда ради всеобщего блага? Не люблю повторы, они часто неоправданны, но ты меня вынуждаешь. Ты себя-то слышишь? – Я понимаю, что мои слова не имеют смысла без контекста, но я не могу тебе его дать. – Да вижу я твой контекст, – фыркнула Настя. – Мальтузианская ловушка – все ресурсы конечны, люди много рожают, а пахотной земли, чтобы им прокормиться, не прибывает, бла-бла-бла. Но производство новых благ давно обогнало рост населения. Никто не умрёт от голода, уже появились заменители крови… – …и каждая капля этой жидкости на вкус как грязь и стоит как крыло от самолёта, – горько заметила Лена. – Телефоны раньше так же стоили, и где мы теперь? Лена посмотрела на Настины губы, но её взгляд случайно скользнул вниз, к её шее. Настя замотала её шарфом, но явно не потому, что ей было холодно. Лена осторожно подняла руку и коснулась его. – Как зарастает рана? – Хочешь посмотреть? На здоровье, – зло сказала Настя и размотала шарф. Под ним её шея была плотно перемотана бинтом – это было моих рук дело, для первой перевязки вышло очень даже неплохо. Лена отодвинула бинт в сторону, и показался край багровой раны, такой же глубокой как в день, когда она её нанесла. – Кровь, – произнесла она, стащила с плеч куртку, бросила на землю, расстегнула три верхние пуговицы рубашки и наклонила голову набок. – Возьми, сколько тебе нужно. Кровь должна помочь. – Ни разу о таком не слышала. – Потому что об этом не пишут в книгах. Это секрет орденов, – Лена обворожительно улыбнулась, точно узнала все секреты вселенной и ни с кем не собиралась ими делиться. – Примета. Раненого серебром вампира можно исцелить кровью того, с кем он обвенчан. Поэтому, убивая каждого гада, нужно убедиться, что у него не осталось кого-то, кто может его спасти. – Убийство невинных, почему я не удивлена? – Пей кровь. – Чтобы тебе больше не пришлось видеть последствия своих действий? Нет, спасибо, предпочту страдать. – Тебе нельзя было влезать в поединок. – А ты мне кто, мать, фея-крёстная? – Я виновата перед тобой, и я хочу помочь. Поверь, во мне осталась совесть, и я ещё долго буду корить себя за то, что согласилась и… и смотреть на тебя просто невыносимо, – Лена обняла её за талию и дёрнулась к её губам, чтобы поцеловать. Настя успела дёрнуться назад. – Нет. Их губы даже не коснулись друг друга. Лена покорно отпустила её. – Кровь не всесильна. Останется шрам. Я буду видеть его и вспоминать, что была сукой, – отведя взгляд, пояснила она. Настя покусала губу. – Хорошо. На шрам я согласна. Она вздохнула, окинула Лену взглядом, полным жалости и боли, положила руку ей на шею, притянула к себе, едва коснулась холодной кожи губами и впилась в неё клыками. Лена прикрыла глаза. Настины прикосновения были ровно такими же, как сорок, шестьдесят, сто, двести лет назад. И чувства были всё те же, но они были сердцевиной огромной пышной розы, спрятаны за лепестками обид, предательств и молчания – впрочем, если любовь спустя столько времени вызывает одни слёзы, наверное, будет уместнее сравнить её с луковицей. Лена слышала и чувствовала каждый Настин глоток, шея зудела приятной болью, по коже к ключицам ползла одинокая багровая капля. Настя на мгновение оторвалась от неё, но её глаза не отрывались от сочащихся кровью ранок. Её влажные губы переливались отливами красного, красным горели и её глаза – они мгновенно потемнели, стоило ей попробовать что-то посытнее коровьей и лошадиной крови, и во тьме этой горел голод. Настя облизала губы, оглушённая давно забытым вкусом. – Ещё, – прошептала она. – Хочу ещё. – Бери ещё, – так же шёпотом ответила Лена. Настя крепче прижала её к себе и погрузила клыки в кровоточащие ранки. Одной рукой она держалась за Ленину шею, другой сжимала её талию. Лена обняла её в ответ, откинула голову назад, и по спине пробежались мурашки. Настя хотела ещё крови, Лена хотела, чтобы её губы никогда не отрывались от её кожи, и чтобы эта прекрасная бледная утопленница выпила её до дна и пустила её тело по реке, положив на грудь венок из полевых цветов. – Вот почему… – вновь оторвавшись, прошептала Настя. – Я поняла. Вот почему всё так, как есть. Я проводила обряд. Я подавала тебе кровь, я вела тебя через ритуал. Верёвка, привязавшая меня к тебе, толще, чем та, что привязала тебя ко мне… – Что? – в голове у Лены помутнело, силы уходили, ноги одеревенели, внимание притупилось, слова влетали в одно ухо и вылетали из другого. Не будь она нечистью, сказала бы, что это было божественное чувство – отдать своё тело, чтобы к любимой женщине (с кучей оговорок, и всё же) пришло насыщение. Если христиане во время причастия не испытывают того же, зачем вся эта глупая религия? – Ш-ш, осторожно, – Настя помогла ей сесть среди свечей и подушек, поддерживая под руку. – Наша связь не равная. Всё в колдовстве имеет смысл, у всего есть причина. И у… нашей ситуации есть причина. – А смысл? – В этом я сомневаюсь. Так, давай чем-нибудь закроем рану… – Настя оглянулась вокруг, порылась в сумке и в итоге прижала к Лениной шее плюшевую летучую мышь. – Подержи минутку, и всё зарастёт. Лена кивнула. – А я хотела её тебе подарить… – Кровь ей пойдёт. – Да. Тебе тоже идёт кровь. Моя кровь. Моя кровь тебе очень идёт. Добавляет здоровый румянец. Настя пожала плечами. – Спасибо. – Я люблю тебя. – Приятно слышать. – И я в порядке, не нужно меня поддерживать. В обморок не упаду. Кажется, вампирши вообще не падают в обморок, – Лена кивнула на Настину руку – та лежала у неё на спине. – Как твоя рана? Стало лучше? Дай посмотрю. Она потянулась к Насте и коснулась её шеи. Настя не отстранилась. Рана затягивалась, но очень медленно, почти лениво. От прикосновения Настя поморщилась. – Ещё больно? – спросила Лена. – Давай я тебя тоже пырну, и ты сама ответишь на свой вопрос? – Тогда есть одна идея. Лена отложила мышь, которой прижимала свои ранки на шее, и потрогала их пальцами – кровь уже не сочилась, они полностью заросли. – Чёрт, иногда ненавижу эту дурацкую регенерацию. Даже кровью нельзя спокойно истечь! – Попробуй резануть одним из своих замечательных ножей, – язвительно предложила Настя. – К сожалению, серебро даёт эффект прижигания. Кровотечения не будет. – Правда что ли? Давай на всякий случай проверим на тебе? Недолго думая, Лена надкусила запястье, чтобы из него побежали струйки крови, подвинулась ещё ближе к Насте и прижала свежую рану к глубокой красной полосе, тянувшейся по её шее. Кровь потекла по ней как по жёлобу, сначала медленно и неохотно, а затем ускорилась. От уха, около которого начиналась рана, она быстро добралась до ключицы и замерла на краю, там, где рана превращалась в узкий порез. Настя затаила дыхание. Лена убрала запястье и дотронулась до краёв раны: не должно было остаться ни единого места на повреждённой коже, которое не было бы покрыто кровью. Настя шумно выдохнула. – Больно? – немедленно отозвалась Лена. Настя сжала губы и не ответила. Рана стала зарастать быстрее. – Бок. Я ранила тебя в бок, – вдруг шёпотом произнесла Лена и положила руку Насте на талию, чуть выше того места, куда вошёл нож. – Снимай пальто. – А говорила, что не будешь меня соблазнять, – Настя фыркнула, развязала пояс, расстегнула пуговицы и стащила с плеч пальто. Лена не отрывала глаз от её раны. Кажется. Но лично я не поручусь, что на самом деле она смотрела куда-то ещё. Куда? Понятия не имею, меня там не было, я скромная рассказчица, восстанавливающая события с чужих слов! – Не хочу хвастаться… – начала Лена, наблюдая, как Настя поднимает свитер и вытаскивает заправленную за пояс юбки блузку, чтобы открыть ещё одну неловко перевязанную мной рану. – Но похвастаешься. – Если бы я пыталась тебя соблазнить, мы бы уже здесь не сидели. Мы бы даже не дошли сюда. – А для чего ж тогда свечи? – Для уюта. – Уютно. – Ты находишь? Мне тоже нравится. Рада, что мои старания были оценены. Каждая свечка стоила восемьсот рублей. – Да ты раскошелилась! Лена снова прокусила собственную кожу в том же самом месте, снова отодвинула в сторону бинт, прикрывавший Настину рану, и снова прижала к ней запястье. А потом зачем-то подняла голову и едва не столкнулась с Настей носами. – Я не позволяю пялиться на себя с такого расстояния, – прошептала Настя. – Я пялюсь исключительно уважительно, моя госпожа. – Что-то я твоего уважения совсем не чувствую. – Очень хочется сказать: «Ты не представляешь, что бы я с тобой сейчас сделала». Но ты представляешь, – Лена улыбнулась. – Ты очень хорошо представляешь. Мы обе запросто можем себе это представить. – Прекрасно. Значит, нет нужды перечитывать старую книгу, которую мы и без того знаем наизусть, – ответила Настя, однако при этом не двинулась с места. – В старых книгах часто обнаруживаются забытые деньги, записки и закладки, – Лена отняла запястье и коснулась раны пальцами, чтобы размазать по ней густеющую кровь. – Только не в этой. В этой я ничего ценного больше не храню, – отрезала Настя и прикрыла глаза. – Я хочу тебя поцеловать. – А я не разрешаю. – А я всё равно поцелую, – Лена усмехнулась, склонилась к её ране и поцеловала полоску Настиной кожи, что просвечивала между блузкой и бинтами. Настя глубоко вздохнула, отстранилась, вернула на место бинт, накрыла бок блузкой, свитером и натянула пальто. Лена отвернулась и стала собирать свои ножи, возвращая их в ножны за пазухой и под штаниной. – Я бы с удовольствием перечитала твою книгу ещё много раз. Ну, знаешь, ту самую книгу, которая… – Лена с секунду помолчала и не стала договаривать, потому что Настя одарила её недовольным взглядом. – Годы идут, а я всё так же люблю открывать её и чувствовать запах типографской краски. – Лена, это чудовищная пошлость. – Потому что я чудовищно пошло тебя хочу. – Перехочешь. – Если такова твоя воля… – Это моя золотая мечта. – А ты моя золотая мечта. – Пересядь на ступеньки, я соберу это гнездо. Потом найдём тебе кого-нибудь перекусить и до тех пор предлагаю не разговаривать. Иначе я и вправду пырну тебя твоим же ножом. – Слушаюсь, моя госпожа. Возьмите мышь, она ваша, – Лена протянула Насте плюшевую игрушку. Настя взяла её и нехотя сунула в карман пальто.

***

– Да, в общем, хронология примерно такая получается: в конце пятидесятых Настя с Леной разошлись. Относительно взаимное решение, совместное существование их реально доконало, у них очень разный образ жизни был. Тогда Лена уехала. И приехала снова в восемьдесят шестом. Они помирились, занялись сексом на третий день и… – перечисляла Саня, пока мы с ней шлёпали вниз по улице Московской, которая оканчивалась набережной и мемориалом Вечный огонь. С Настей и Леной мы не столкнулись, хотя были примерно в одном и том же районе в одно и то же время. Саня взялась рассказать мне кое-что из их предыстории: не забыла про ритуал, который связал их узами мистического брака, а потом перешла к многочисленным ссорам, примирениям, воссоединениям и расставаниям. Санино повествование охватывало многие века и по насыщенности могло смело дать фору «Повести временных лет», а оканчивалось следующим образом: – …и, в общем, через пару месяцев Лена, выражаясь литературным языком, съебалась без единого слова. Вот тогда Настя психанула, выкинула её гроб, переклеила обои в её комнате и заставила её книжными шкафами. Ленины портреты и фотографии тоже не пережили этой глобальной перемены – только парочка общих снимков сохранились, потому что я их спрятала у себя в туалете, ты, наверное, их видела. Аж из 1914 года, когда они дом достроили. Настя такие дорогущие и древнющие портреты сожгла… Такие, что не только Третьяковка, сам Лувр на коленях умолял бы о возможности выставить их. – Вау… ага… очень круто и очень жалко, – поддакивала я, записывая её болтовню на диктофон. Знаете ли, однажды журналистка – журналистка навсегда! – А как там твои приложения для знакомств? Мэтчи были? – Саня умела мгновенно переключаться между обсуждением личной жизни разных вампирш. Я остановила запись на диктофоне, сунула телефон в карман куртки и немедленно возмутилась: – За двое суток, одни из которых я была в деревне без связи? Откуда им взяться? – Покажи профиль, я взгляну глазом мастера. – Нормальный у меня профиль… ты же сама видела, когда свайпнула меня. – Дело в том, моя дорогая дурилка, что я благословлена обладать короткой памятью, к тому же я не сильно вчитывалась. Мордашка у тебя смешная, за это я тебя и свайпнула. – Саня, я тебя сейчас побью, – угрожающе взглянув на неё, заявила я. Саня отмахнулась. – Ты даже до моего лица не дотянешься, если кто-нибудь тебя не подсадит. О, вот он. Бывший Дворец пионеров. Приготовься, сейчас будем перелетать через забор и залезать в канализационный люк. Три, два, раз! Саня обратилась мышью и сиганула вправо, через белый забор, окружавший большой и красивый белый дом с парочкой колонн. Всю школьную юность я ходила на линейки памяти к этому самому Вечному огню, и мы по полчаса стояли в сквере неподалёку, а потом по полчаса стояли у Вечного огня, но я, хоть убей, никогда в упор не видела, что здесь стоит такой красивый особняк. Это было то самое здание, о котором на втором свидании с Элиной рассуждала Надя: сначала на этом месте был теремоподобный дом архиерея, связанный тёплым переходом с Кафедральным собором, стоявшим в двух сотнях метрах от него, на месте набережной, затем это здание превратилось в Дворец пионеров, а ныне было утыкано сигнализацией и являлось офисом сети супермаркетов. Как вы могли заметить, с каждой сменой власти в России мы всё сильнее отдаляемся от богини. Итак, Саня нырнула в полутьму за забором. Я тоже обратилась мышью и полетела следом за ней. Позади дома из газона высовывался канализационный люк. Когда я облетела здание, Саня уже тужилась, пытаясь его открыть. Из круглого отверстия в земле на нас воззрилась чёрная бесконечность. – Ну, погнали. – Не думала я, что увижу, как чистоплюйка залезает в канализацию, – хмыкнула я. – Я не чистоплюйка! Напоминаю, я служила в армии. Читай: жила с мужчинами. Меня уже ничем не напугаешь. Я видела всё, – Саня на мгновение уставилась невидящим взором в белую стену прямо перед нами. – Боже мой, если так подумать, я реально видела всё… я же даже рожала… После жизни с младенцем армия кажется цветочками. Бр-р, – она искренне передёрнула плечами от отвращения. – Ты не любила свою дочь? – Это орущий кусок человека, который кусает тебя за соски и не знает, что такое стоп-слово. Разумеется, нет. – Я даже не задумывалась о том, что у тебя был ребёнок, хотя это так логично… – я покачала головой. – Ага. Кто последняя, та оближет палец Айбике Азатовны, ха! – Саня мгновенно мышью бросилась вниз. – Ну блин, – фыркнула я, обратилась и осторожно последовала за ней, усиленно махая крыльями, чтобы зависнуть в воздухе и спускаться как можно медленнее. Глубина колодца была никак не больше трёх метров. Темнота стояла кромешная. Пришлось прибегнуть к эхолокации и врезаться в стену три раза подряд, прежде чем мне удалось найти проём в вонючей и затхлой стене, куда улетела Саня. Я влетела в высокий и достаточно широкий коридор, выложенный кирпичом – а узнала я об этом, когда дважды влетела в стыки между камнями. Они были ровными и наощупь (щупала я их своей мышиной мордочкой) напоминали цементный раствор. Я неслась по коридору вперёд, а он всё не кончался. О его окончании мне сообщила Санина спина, в которую я влетела со всей дури. Саня, надо отдать ей должное, подняла меня с пола и погладила по спинке. – Мы на месте, – сообщила она. – И здесь даже почти не воняет. Удивительно и приятно. Я обратилась человеком и… да, вы угадали, неудачно приземлилась на задницу. С приземлениями мне до сих пор везёт через раз. Было всё так же темно, и нам с Саней пришлось достать телефоны и включить фонарики. Мы стояли в просторном подземном зале, который вмещал в себя Саню во весь рост – значит, высота потолков тут метра два, не меньше. Стены были покрыты побелкой, которая местами отвалилась и обнажила кирпичную кладку. На побелке ещё виднелись кусочки старой росписи: какие-то лица, руки, драпировки на одеяниях. Кое-где кирпичи казались совсем новыми – это были ровные квадратные и прямоугольные участки. – Похоже на православную пыточную, – нервно усмехнулась я. – Дак это по сути она и есть. Но единственная пытка здесь – пытка вечностью и голодом. Вечным голодом, – сообщила Саня и подошла к первому квадратному участку с чистыми кирпичами. – Расчехляй палец. Здесь самые старые могилы. – А-а! Они замурованы прямо в стенах? – В полу тоже. Но пол выглядит нетронутым. Начнём со стен. Я достала из рюкзака банку с пальцем. Тот валялся на дне, не подавая признаков жизни. Мы с Саней пару минут испуганно его разглядывали. Если палец помер окончательно, значит, и Айбике Азатовна… Палец дёрнулся, словно наши пристальные взгляды нарушили его чуткий сон. А потом снова улёгся на боковую. Мы хором облегчённо вздохнули. – Надо его потрясти, чтоб неповадно было, – зло пробормотала Саня. – Нет, если он перевозбудится, мы не отличим его реакцию на нас от реакции на Айбике Азатовну! – шикнула я. – Ладно. Поднеси поближе к кирпичам и подержи секунд тридцать. Так авось к восходу управимся, и будет нам ништяк… а, нет-нет. И будет нам чиназес. Во. На первую могилу палец не отреагировал, на вторую и третью тоже. Мы терпеливо двигались по периметру комнаты, иногда вздрагивая даже от шороха собственных шагов. – Значит, мы прямо под Вечным огнём? – шёпотом спросила я, перемещая палец в банке к следующей могиле. – Ну, почти, он в той стороне, – Саня махнула на новый коридор, который начинался в дальнем конце зала. – Там тоже какое-то подземное помещение есть, вот, наверное, поэтому здесь и установили, чтобы газ удобнее было подводить. – Я слышала, что тут ещё и архиереев хоронили. – Да, но мы их выкопали и выбросили на помойку. Кстати, трупы священников не обжигают вампирш. – А должны? – А я знаю? Святого в них явно недостаточно. Так, эта последняя, дальше будем ставить его на пол в разных местах, чтоб наверняка. – Угу. Мы перешли к могилам в полу. Я переносила банку на полметра, ставила на пол и снова ждала тридцать секунд. Саня засекала. – А коммунальщики сюда не залазят? – Было пару раз, наверное. Но у нас же есть Элина, она не даст им засыпать подземелья. Вообще, ими раньше Айбике занималась. Она тут подметала, замазывала щели, клала заново кирпич, если какая-нибудь из пленниц вылезала наружу, – Саня махнула мне рукой, сигнализируя, что пора менять положение пальца. – Они могут вылезти наружу? – я передвинула банку по полу и испуганно оглянулась по сторонам. – Они довольно беспомощны, пока не выпьют хоть немного чьей-нибудь крови. Дашь по башке – и вырубятся. У них мозгов в засушенном состоянии не больше, чем у зомби. – За что их сюда… закопали? – Да за что только не. Были прям злостные преступницы-маньячки, убивавшие людей налево и направо. Были просто надоедливые. Были те, кто убивал других вампирш… – Нас можно убить? – тихо спросила я. Саня скорчила странную гримасу, которую невозможно было однозначно трактовать. – Ну, преднамеренно вытолкнуть на солнце, можно сжечь и сделать что-нибудь с пеплом, ты же слышала Настину байку про Сновида. Восемьсот лет прошло, а бедолага не воскрес, потому что пепел не может собраться воедино. – Знаешь, а вот в «Сумерках» если сгоришь, то всё, шляпа, тебе окончательно конец… – Есть байки про тех, кто выжил после сожжения. В основном ходят по Европе – там каждая пятая вампирша гонит, что её-де сожгли за ведьмовство, а она воскресла. Но подтверждений никаких нет. Разве у тебя не должна после такого хотя бы поехать крыша? Так, чисто для приличия? Может быть, с телом вообще сгорает душа, не говоря уже о том, что испаряется вся кровь, и если ты и соберёшься обратно, то будешь похожа на мумию… Я бы предложила испытать на тебе, но ты же не хочешь жертвовать собой ради науки! – Нет, прости, что-то вообще нет желания, – я снова перенесла банку на полметра вперёд; палец не двигался. Закончив с изучением зала, мы направились в очередной жуткий коридор. Он был испещрён разнообразными нишами – видимо, заключённых там замуровывали не вровень со стеной, чтобы знать, где какая могила. Здесь на нишах впервые стали появляться надписи. Где-то мелом, а где-то краской были написаны имена, изредка фамилии и отчества. Чем дальше мы продвигались по коридору, тем чаще появлялись металлические таблички с высеченными на них данными: имя, год, преступление, – точно это было обыкновенное кладбище. Таблички появились около середины девятнадцатого века, но заканчивались к середине двадцатого, должно быть, сказался дефицит металла во время войны. – Интересно, почему тут не замуровали Лену? – хмыкнула я. – Ну… пока в вампирских законах не прописана смертная казнь за то, что ты была плохой женой. И это хорошо. Там недалеко и до уголовки за то, что ты плохая девушка, а за это и меня можно закопать весьма надолго. – Им нужно добавить статью за обращение без активного согласия, – буркнула я, поднося банку к новой нише. – Что-что? – Сань. Что слышала. – Вообще… – она покашляла в кулак. – …такая есть. Просто на меня пока никто не настучал. А допрашивать новых вампирш, в связи с чем их обратили – никому нафиг не сдалось. – Так ты преступница! Саня развела руками. – Суровость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения. Вампирш и вампиров это тоже касается. Суд у нас есть – совет выполняет его функции, но имей в виду: им плюс-минус похуй, пока жареный петух в жопу не клюнет. Объявляется маньячка – они начинают шевелиться, и то, у неё будет вагон времени, чтобы сбежать маньячить, скажем, в Ижевск или Екатеринбург, и никто из наших её там отлавливать не будет, там ею уже будут местные заниматься. Вот, например, Даша чего только не натворила, ты представляешь, она сожрала главу земской управы и не подавилась… – Саня погрузилась в увлекательную историю некой Даши, перед которой дрожала вся Вятская губерния. Я слушала вполуха и продолжала следить за пальцем, зевая от скуки. Мы обошли все ниши, а Саня успела поведать мне также о некой Ирине, которая охотилась на гимназисток, и о Матрёне, которая убила свою бывшую девушку-вампиршу, задушив её серебряной цепочкой и выкинув жариться на солнце. – Теперь они обе лежат тут. Ну, её девушку просто в кувшин собрали и положили с ней в могилу. Не копать же ради неё вторую? Это много работы, изнутри могилу нужно хорошенько выложить кирпичом и обить железным листом, а ещё положить какой-нибудь серебряный оберег… Палец отказывался реагировать на коридор, полный жутких могил жутких вампирш. Ни на полу, ни в стенах он не чувствовал присутствия своей хозяйки. Коридор закончился. Мы вернулись в зал и в полутьме Саня нашла небольшой лаз в ещё один такой же коридор, и он тоже был пройден от начала и до конца, а палец в банке всё спал и спал, как младенец в утробе матери. Нашим единственным приключением той ночью стала та самая ниша, из которой не так давно выползла рука и потрогала Элину за плечо. Приключение состояло в том, что мы испугались зияющей дыры в верхней части ниши и уронили телефоны. Свет фонариков ударил нам в лица. Мы сморщились. – Ну прекрасно, теперь надо лезть туда и проверять. Фу, – Саня сморщилась, подняла телефон, подсветила дыру и заглянула внутрь, насколько могла – туда бы не поместилась голова, загадочная пленница выбила всего два кирпича. – Нда-а. Это не Айбике, это какая-то блондинка. А может, вообще седая. Не шевелится вроде. Надо будет заделать дыру. Не нам, мы с тобой тут не за этим. Пока она болтала, я тоже подняла с земли свой телефон и увидела на экране блокировки новое уведомление из Zoe. О том, что у меня случился мэтч. Я долго удивлённо пялилась в экран, прежде чем разблокировать его и обнаружить, что меня лайкнула прикольная девчуля с фотографиями в образе Джокера – она была в чёрном костюме и с разрисованным клоунским лицом. Проверенный пользователь, полностью заполненная анкета, а в ней шутка про ауф-волка: «Что, уходя, говорит немецкий волк? АУФидерзейн. Пиши, если тебе понравилась шутка», – предлагала девушка. – Саня… – прошептала я. – Нда-а, раствора понадобиться, что называется, дохуя, – Саня была занята тем, что фотографировала для Элины масштаб будущих работ. – И как она только выбила эту дырку… – Саня… – И где кирпичи? Внутри что ли? – Сань… – Она их съела? – Сань? – И главное, не подписано, кто это. Судя по одежде – начало двадцатого века. Но меня тут не было в начале двадцатого века, что это за мымра такая? – Саня! – Да чего тебе, дурилка? – Саня повернулась ко мне. – Мэтч, – я потрясённо показала ей экран телефона. Саня взяла у меня телефон и прищурилась, разглядывая профиль лайкнувшей меня девушки. – О, так ты, получается, попалась в ловушку Джокера? Джокушку Локера? – хмыкнула она, возвращая мне телефон. – Я никуда пока не попалась. – Так напиши ей и попадёшься. – А надо? – Конечно, надо! Я знаю лучшую формулировку для начала сообщения. Люди веками цитируют: «Я к вам пишу, чего же боле…» Давай, взяла яичники в кулаки и написала. Быстрее, пока свайп не остыл! – Но что писать?! – У тебя кроме меня мэтчей ни с кем не случалось? – Нет… – Ну спроси, как дела. – Это скучно! – Отправь сиськи. – Саня! – Отправь пизду. Я выключила телефон и шлёпнула им Саню по плечу. – Ай! – Я напишу, что застряла в подземелье с придурочной! – Да пиши что хочешь, я тебе не ФСБшник. На свидание зови как только, так сразу. Главное познакомиться лично и понять, сваришь ли с ней суп… в смысле, кашу. Не обращай её на первом свидании… – Ну я же не ты! – Да, ты слишком молода, чтобы быть многодетной матерью, – Саня покачала головой. – Давай пиши быстрее, и пока ждёшь ответ, как раз обойдём остальные могилы. Шевелись, тыкай своими маленькими пальчиками! Я набрала первое сообщение девушке-Джокеру. Скрупулёзно его перечитала. Потом перечитала ещё раз. Почувствовала лёгкую тошноту, потёрла лоб, загуглила, правильно ли я написала слово «подземелье», почесала затылок и помолилась всему и ничему – вселенной, Ктулху, Афродите, Венере, Иштар, Мокоши, духам предков и, конечно же, Кейт Бланшетт, на неё была вся надежда. И наконец отправила свой самый-самый первый подкат девушке из приложения для знакомств. Надо сказать, вспотели у меня не только ладони, но и задница. Во избежание ощущения нестерпимого кринжа, я не буду приводить его здесь. Это всё-таки магнум опус, а то сообщение получилось отвратительно бездарным. Едва оно было отправлено, я выключила интернет, включила фонарик и постаралась забыть о случившемся. За пятнадцать минут мы прошли весь коридор до конца, до того места, где он обрывался лестницей, ведущей вниз, к берегу реки. – Закончили! Ура. На лестнице никого не хоронили. Могил больше нет. Мы свободны! Давай, живее, у меня есть дела наверху, надо многое успеть до конца ночи. – Не очень-то ты жаждешь найти бедную немощную старушку, – я скрестила руки на груди, следуя за Саней к залу под Вечным огнём. – Я?! Да я ради неё… хоть… да я бы ради неё многое сделала. Только при условии, что она не всыплет мне по первое число. Она была великой воительницей, она… да она ваще… Ну, ты поняла. – Ага. Следующий шаг – опрос всех вампирш города… – Нет, моя дорогая дурилка, – Саня хмыкнула и обняла меня за плечи. – Твой следующий шаг – сходить на свидание. Мы найдём тебе крутую девчонку, и ты больше не будешь переживать, что ты какая-то неправильная лесбиянка-лузерша. – Я не лузерша, – пробормотала я. – Вот именно, но ты же себя таковой считаешь. – Я уже ничего не считаю и ничего не понимаю. Я устала существовать. – Ничего, хорошее свидание лечит всё, – весело заявила Саня, а затем задумчиво почесала свою рыжую репу. – Кроме тех случаев, когда оно наносит новые травмы. Мы выпорхнули из канализационного люка и с трудом задвинули его на место, перелетели через забор, свернули с Московской на Ленина и бездумно двинулись в сторону филармонии, аккурат мимо того самого особняка с горгульями. За воротами стоял грузовик, из которого человек в кожанке выносил какие-то чёрные чемоданчики и заносил внутрь через главный вход под красивым крыльцом с белыми перилами и четырьмя горгульями на высоких столбах. Двери были небольшие, деревянные и резные, но над ними высились стеклянные арки, будто это были двери старинного католического собора. У дверей на крыльце стояли две весьма узнаваемые фигуры: одна в сером плаще и с короткой стрижкой, другая рыжая и кудрявая, в яркой куртке и джинсах. – Опа, – прошептала Саня, схватив меня за шиворот, чтобы остановить. – Так, срочно валим назад. Назад, назад, назад. Мы шли вдоль кованого забора и как раз могли оказаться в их поле зрения, если бы не Санин зоркий глаз. Маршрут пришлось резко изменить. Мы попятились назад и встали на углу около соседнего здания – собственно управления ФСБ по области. Перед ним выстроились в ряд несколько елей, и их ветки весьма удачно скрыли нас от чужих глаз. – Надо за ними проследить. Так, короче, тихо облетаем здание и зависаем над крыльцом, чтобы нас не увидели. Усекла? Я кивнула. – А это опасно? – Ну, жопу не надерут, это же наша территория. Но попадаться нельзя. – Я уже предчувствую, что если меня и убьют окончательно, то это будет по твоей вине. – Торжественно клянусь, твоя смерть будет очень весёлой. Только ни во что не врезайся! – Саня погрозила мне пальцем перед самым носом. – Проще сказать, чем сделать, – фыркнула я. Саня обратилась и полетела за главное здание управления. Я поспешила за ней, изо всех сил контролируя каждый поворот, чтобы не влепиться в окно кабинета какого-нибудь злого товарища майора. Вряд ли он был на работе в такой час, но на утро он бы увидел пыльный отпечаток летучей мыши у себя на стекле, а нам этого не надо. Управление занимало сразу несколько зданий, которые и близко не были такими же роскошными, как особняк. Это были обыкновенные серые коробки с тёмными крышами и дырками-окошками, только главное здание было облицовано камнем, а остальные – профлистом. Я называю этот архитектурный стиль кировским депрессивным шиком. Мы поднялись над небольшим крытым коридором с окошками, который соединял главное здание с особняком, взмыли вверх, к его единственной башне, и оказались на маленьком белом декоративном балкончике около высокого окна-арки. Дальше лететь оказалось небезопасно. Мы подползли к перилам и стали наблюдать. Человек, носивший чемоданчики, показал один из них Ярославе. Она открыла его и внимательно изучила содержимое. Взяла одну из вещиц, что лежали в нём, и покрутила в руках. Это было нечто серебристое с кожаной рукояткой, до боли напоминающее кинжал. Ярослава коснулась лезвия и отдёрнула палец. Мы с Саней потрясённо переглянулись. Серебряное оружие в чёртовом здании ФСБ. Новость ещё более шокирующая, чем мэтч в приложении для знакомств. Человек унёс чемоданы в особняк. Ярослава оглянулась и села на ступенях крыльца. Лидия стояла позади, будто ожидая приказа. – Садись что ли? Не обязательно же нам стоять, пока муравьи таскают барахло, – сказала Ярослава. Лидия отрицательно качнула головой. – Ну что ты как не своя? Лидия ничего не сказала. – Знаешь, хорошее партнёрство строится на общении и сближении. – Не знаю, – ответила Лидия. Голос у неё был не то чтобы жуткий, но весьма странный: в нём напрочь отсутствовали какие-либо эмоции, и её лицо тоже ничего не выражало, будто восковая маска. Раньше это было не так очевидно, потому что внимание словно само по себе приковывалось к Ярославе, пока её тихая партнёрша изучала то Настин дом на Преображенской, то здание правительства области. – Слушай, это несколько несправедливо: ты знаешь обо мне много всего, а я о тебе знаю только то, что ты бурятка, – Ярослава нахмурилась. – Этого достаточно. Я нахмурилась точно так же, как Ярослава: у меня в группе училась девчонка из Улан-Удэ, и она рассказывала нам о бурятском акценте – буряты не то по-особенному растягивали слова, не то делали характерные паузы в речи. У Лидии не было и следа акцента, а по её внешности мне, не видевшей в Кирове никого, кроме армян, татар и студентов-африканцев, было трудно понять, откуда она. Для незнающего человека Лидия могла сойти и за якутку, и за эвенку, и за бурятку, и за казашку. Я бы даже не удивилась, если бы оказалось, что она кореянка, а её родной дядя – Виктор Цой. Мы продолжали следить за ними, но, чтобы избежать диалога, Лидия отошла к машине и стала проверять остальной груз. Из здания вскоре снова вышел человек, носивший чемоданы, и унёс внутрь пару картонных коробок. Ярослава больше не проверяла их содержимое и не пыталась заговорить с Лидией. Наша короткая слежка подошла к концу – следить было больше не зачем. Саня дождалась, когда они обе исчезнут внутри, и мы полетели прочь: о случившемся требовалось немедленно доложить Насте и Элине. Напоследок мы разве что на всякий случай достали банку, чтобы проверить реакцию пальца на управление ФСБ. Пальцу на него было плевать, он продолжал спать.

***

На той неделе у меня случилось аж три свидания, и все с разными девушками из разных приложений. Каждое было по-своему провальным. После каждого я лежала в гробу без сна, пересматривая лесбийские фильмы, которые уже видела, и изо всех сил стараясь не плакать. Мне не нужны были новые следы крови на пижаме. Девушка-Джокер была замечательной. Она работала ветеринаром, и единственное свободное время, которое у неё нашлось для свидания – это девять вечера. Мы прошатались по городу до половины одиннадцатого. За это время я узнала, что корги называют коржиками, что заводить собак-брахицефалов себе дороже, потому что у них проблемы с носом и выпадают глаза, что один бульдог может обосрать целый кабинет, включая врачей, смесью фекалий и крови, что реанимационные мероприятия на языке ветеринаров называются «дышать кошку/собаку», а сбор мочи, соответственно, «писать кошку/собаку». Девушка-Джокер в свою очередь узнала, что у неё не случился со мной коннект. Мы расстались, пожелав друг другу дальнейших успехов. Я чувствовала себя молчаливой и глупой. Сколько бы я ни старалась, у меня никак не получалось общаться с ней непринуждённо. Второй мэтч случился во время допроса первых вампирш из списка, составленного Настей. Меня позвали поприсутствовать и поучиться этому делу, чтобы поручить мне чисто формальный опрос вампирш, которые, в общем-то, были вне подозрений. Но я мало что запомнила, кроме ощущения, как мои внутренности завязываются в узел. В этот раз девушка написала мне первая – что-то милое и будничное вроде: «Привет, хочешь отборных мемов?» Мы довольно живенько попереписывались, обсуждая наш мемный бэкграунд, а потом посидели в кафе. В этот раз коннект не случился у меня, и после того как мы, смеясь, перенюхали все шампуни в магазине «Ив Роше», мне пришлось сказать ей, что я хотела бы продолжать общение исключительно как подруги. Было ли это решение скоропалительным? Возможно, но уже под конец свидания мне вдруг стало невыносимо тяжело поддерживать разговор, и я точно знала, что на второе буду собираться как на каторгу. Третий мэтч был с девчонкой-фотографкой, прям как Надя. Она училась на дизайне и предложила залезть на какую-нибудь заброшку. Открытых заброшек в черте города я тогда не знала, поэтому привела её на крышу дома около Центральной гостиницы. Мы поднялись по грязной, исписанной граффити лестничной площадке, заползли на чердак, пробрались через балки и мусор к окошку наружу и оказались на крыше, идеально подходящей для паркура. Чтобы не делать фото в темноте, девчонка взяла с собой фонарик с прозрачными накладками, которые меняли цвет света. Фотографии получились отличные, романтичные и разноцветные, но свидание они не спасли. Теперь без умолку говорила я, и мне никак не удавалось вытянуть из девушки хоть слово, прямо как Ярославе – из Лидии. Казалось, под конец она и вовсе хотела сбежать. Таким образом, после третьего свидания я притащилась к Сане в её изящную сталинку, позвонила в домофон и проныла: – Я действительно лузерша, жизнь тлен, пусти внутрь, пожалуйста. Саня меня не пустила – скрытная вреднючка, – но немедленно выскочила из подъезда, вызвала нам такси, которое до сих пор звала таксой, и привезла меня в «Кармиллу», тот самый бар Мизы, который в свои лучшие времена был «Мамой Томой». День был рабочий, время – детское, и в баре было совсем немного посетительниц, пять смертных да две вампирши. По всем законам жанра романтических страданий мы поднялись на галерею и уселись на барные стулья напротив барменши. Это была девчонка на вид не старше меня с красиво уложенными назад пышными фиолетовыми волосами, в серой кофте и широченных шортах. Её уши были увешаны объёмными серьгами от мочки до раковины, на пальцах сияли многочисленные кольца из нержавеющей стали, на шее поблёскивала цепь. Я была так поражена, что чуть не упала со стула. Барвумен – давайте всё-таки будем звать её английским феминитивом, мне он больше нравится, – посмотрела сначала на Саню, но Саня кивнула на меня. – Это у неё хартбрейк, она заказывает. – Есть что-нибудь, чтобы опьянеть? – горестно спросила я. Барвумен задумалась всего на секунду. – Ну, обычно пьют бухих посетительниц, но у нас пока только трезвые. Могу плеснуть водки во вторую положительную. С вероятностью в 80% тебя сразу вырвет. Готова к страданиям? – Ура-а, страдания, – положив голову на руки, отозвалась я. – Наливай. Барвумен посмотрела на Саню. – Мне просто крови. В бокале. Не люблю пить из стаканов и пакетов. В честь меня, на минуточку, Александро-Невский собор назвали, почему я должна из пакета пить? Это тот собор, кстати, который стоял на месте филармонии, его ещё взорвали в тридцатых. У меня просто вторая фамилия Невская, но я отказалась от неё из-за… обращения правообладателя или типа того. – Круто, с такой фамилией и в пир, и в мир, и во Вкусвилл, – барвумен со смешком кивнула, достала из холодильника пару пакетиков второй положительной и стала разливать. – А что за хартбрейк? – не удержалась она. Как вы помните, барвумен была девушка весьма любопытная – это она зазывала всю галерею смотреть на мордобой в нижнем зале. А я была девушка разбитая, поэтому я стала рассказывать, наблюдая, как она достаёт водку и хлещет её мне в стакан с кровью. – Да самый прозаический, – я взяла протянутый ею безумный коктейль и выпила залпом половину, хотя никогда раньше не пила водку. – Сколько ни хожу на свидания, мэтчи исключительно электронные, в приложениях, мэтча душ не бывает. – А ты не отсюда или из новоиспечённых? Ты горячий пирожок? – Я холодная вафля, – потягивая кровь с водкой, сообщила я. – Я её месяц назад обратила, – подтвердила Саня, изящно беря свой бокал за ножку. – А-а, так настоящий горячий пирожок получается, – сказала барвумен. – Холодные вафли – это мадамы, которым за шестьсот. Меня тоже недавно обратили, я тоже горячий пирожок. Может, не такой горячий как вы, лапки мои, но всё равно. Я с Нижнего, кстати, там меня и обратили. Пришлось ехать искать себя здесь. – Как продвигаются поиски? – спросила я, кусая язык, чтобы избавиться от острого водочного послевкусия. – Да как крошечную пизду в океане искать! Я, собственно, и не ищу, – она фыркнула от смеха. – Просто семья немного охренела, когда узнала, что я пью кровь, ну и полетели из пизды тефтели, пришлось свалить. Хорошо хоть подсрачник не отвесили на дорожку. – Ого… грустно… бедняга, соболезную, – протянула я, потому что неожиданно (ожиданно) почувствовала резь в животе. – Ой, я сейчас! И я рванула в сторону туалета. Вернулась спустя минуту, без единой капли водки в животе и с хорошенько промытым ртом. В баре появилась парочка новых гостий – вампирша в обнимку со смертной. Саня убежала охмурять кого-то из некусанных смертных девиц, а я снова села у барной стойки. Есть не хотелось, допивать ядовитый коктейль – тоже. Барвумен, мешавшая смертным «Секс на пляже», несколько плыла у меня перед глазами. – Смотри, они щас напьются, и можно будет подкатить и перекусить, – сказала она. – Да я и трезвая могу хернёй страдать, – я вздохнула, качая ногой в воздухе. Она отдала напитки девушкам, те ушли, бросив на меня озадаченные взгляды. – Они тебя приметили, – хмыкнула барвумен. – Да, как неудачницу. – Держи жвачку, станешь удачницей, – она подмигнула мне и протянула упаковку «Орбита». – Только не глотай, опять побежишь на рандеву с толчком. – Знаешь, теперь проглочу из принципа. – Пиздишь. – Нихуя! – Евсения Тарасова, – она протянула мне руку через стойку. – Для дислексиков – Евся. – А для депрессивных СДВГшников? – Пиздатое комбо. – Спасибо, я на ходу сочинила, у меня нет СДВГ, во всяком случае, диагностированного, – я пожала Евсе руку. – Татьяна. Не Ларина. Раздаю лещей за цитаты из «Онегина». Для дислексиков Таня. – Если что, зови на мордобой. – С превеликим удовольствием. Жди открытку. Заранее купи леща, – я задумалась, стуча ногтями по стакану. – Евся, ты ведь не гетеро? Евся посмотрела на меня взглядом, которым среднестатистическая математичка смотрит на лажающую у доски ученицу, прежде чем сказать нечто вроде: «Минус где?! Минус потеряешь, он тебе потом отомстит!» Евся же не возмущалась, а многозначительно указала на свои волосы: окрашивание было неровное, местами пряди уходили в синий, местами – в розовый. – Для чего я, по-твоему, покрасила волосы в бисексуальный флаг? – А-а! – Бэ-э! – Вэ. – Гэ. Бисексуальна я, конечно, разве что тогда, когда дело касается Педро Паскаля. Ну, знаешь, базовая настройка бишек – это любить всех женщин и одну крайне узкую группу мужчин, число которых бесконечно стремится к нулю с каждым скандалом с домогательствами, но никогда ему не равняется. Да, вот Евся точно не тупила у доски на уроках математики. Я слушала её, приоткрыв рот. – Педро Паскаль классный, не осуждаю. Но неужели ты его ровесница? – я вскинула брови. – Я?! Боже упаси, мне двадцать два. – Так ты моя ровесница! Боже, как же приятно в куче древних бабуль найти ровесницу. Я сейчас расплачусь. – Можешь вытереть слёзы об моё плечо, – Евся деловито закинула на плечо полотенце. – Ну, если ты сама предложила, то отказываться я не буду. – Придётся также вытирать мои, – она поставила локти на барную стойку и вздохнула. – Ты представить себе не можешь, к скольким девушкам я подкатывала только чтобы выяснить, что они старше меня в разы… За непринуждёнными панибратскими жалобами на молодую вампирскую жизнь мы даже не заметили, как из зала вернулась Саня. Какое-то время она наблюдала за нами, пребывая в полном недоумении, и допивала последние глотки крови в бокале, а затем вмешалась на удивление тихо и не вызывающе: – Танька-встанька, кровиночка моя, есть разговор. Я помахала новой подруге и отошла с Саней к лестнице, что вела в нижний зал. Саня не стала дожидаться, когда мы спустимся, она прямо на ходу шепнула мне: – Элина звонила. Пропала мать её Казнимирская. Оставь своей красотке номер и пошли быстрее. Кажется, это вопрос жизни и… то есть, смерти и… смерти.