Гормональные отклонения

Их жизнь, некогда состоявшая из лекций, конспектов и спонтанных свиданий, теперь вращалась вокруг крошечного, но безраздельно властного существа по имени Ливей. Вселенная сузилась до размеров их квартиры, поделённой на зоны: «спальня-штаб», «кухня-лаборатория по производству смесей» и «гостиная-полигон для отработки навыков родительства». Ночь. Она перестала быть временем для сна. Она стала сменой караулов. Му Цин, с его аналитическим умом, составил цветной график дежурств с пометками «кормление», «смена подгузника», «убаюкивание». Но Ливей, казалось, не умел читать. Его внутренние часы были хаотичными, и он заявлял о своих потребностях пронзительным, требовательным криком, от которого у Му Цина закипал мозг. Фэн Синь, к удивлению Му Цина, оказался более приспособлен к ночным бдениям. Его альфинская бдительность трансформировалась в способность мгновенно просыпаться от малейшего шороха. Он мог часами ходить по комнате с кричащим Ливеем на руках, напевая ему под нос бессвязные песни из аниме или рассказывая о тактических приёмах. Му Цин же ночью превращался в сомнамбулу. Он подходил к кроватке с остекленевшим взглядом, менял подгузник с автоматической точностью робота, а затем, не открывая глаз, кормил сына, засыпая в полусидячем положении. Утром он не помнил ни одного ночного подъёма. День. Днём их роли менялись. Фэн Синь уходил на учёбу или на подработку (он устроился в частное охранное агентство), а Му Цин оставался один на один с сыном. И это было испытанием посерьёзнее любой сессии. Его перфекционизм разбивался о реальность родительства. Стерильная чистота, которую он так ценил, стала невозможной. Пледы были в пятнах от срыгивания, на полу валялись прорезыватели, а в воздухе витал стойкий запах детской присыпки и слегка прокисшего молока. Ливей плакал. Он плакал, когда хотел есть, когда хотел спать, когда у него болел живот, и просто так — от скуки. Му Цин сначала пытался подойти к проблеме научно: строил гипотезы, проверял их, вёл дневник активности и плача. Но вскоре осознал, что имеет дело не с химической реакцией, а с живым, непредсказуемым существом. Самым большим открытием для него стало… скуление. Не плач, а именно тихое, жалобное скуление, когда Ливей просто хотел внимания. Му Цин, оставив на столе недописанный конспект, подходил к кроватке, брал его на руки, и тот тут же утихал, уткнувшись мокрым носиком ему в шею. В такие моменты Му Цин чувствовал странное, тёплое умиротворение. Его упорядоченный мир рушился, но на его месте возникало что-то более живое, более настоящее. Помощь извне. Их спасали друзья и родители. Се Лянь стал частым гостем. Он не давал советов, а просто приходил и делал — мыл посуду, гулял с коляской, пока Му Цин мог поспать лишний час, или просто сидел с ним в тишине, когда тому нужно было выговориться. Родители Фэн Синя взяли на себя все бытовые закупки, а родители Му Цина, хоть и с некоторой опаской, периодически забирали Ливея на несколько часов, давая им передышку. Однажды, когда Ливею было около трёх месяцев, случился кризис. У него начались жуткие колики. Он плакал несколько часов подряд, и ничто не помогало. Му Цин, уже на грани нервного срыва, метался по квартире с орущим комочком на руках. Фэн Синь, только что вернувшийся с ночной смены, был почти в таком же состоянии. — Я не могу! — выкрикнул Му Цин, и в его голосе послышались слёзы. — Я ничего не могу сделать! Я не понимаю, чего он хочет! Фэн Синь молча взял Ливея из его дрожащих рук. Он прижал сына к своему плечу, и начал делать медленные, глубокие приседания. Это был абсурдный, почти инстинктивный жест. Он приседал, ритмично покачиваясь, и тихо рычал — низкий, утробный звук, который издавали альфы, чтобы успокоить своё потомство. И… это сработало. Крики Ливея стали тише, затем превратились в всхлипы, а потом он и вовсе затих, убаюканный странным ритмом и вибрацией отцовской груди. Му Цин смотрел на них, прислонившись к стене, и плакал. От усталости, от бессилия и от странной, пронзительной нежности к этим двум существам — к своему огромному, неуклюжему альфе, нашедшему способ успокоить их сына, и к этому крошечному созданию, которое перевернуло всю их жизнь с ног на голову. Фэн Синь, укачав Ливея, уложил его в кроватку и подошёл к Му Цину. —Всё в порядке, — прошептал он, обнимая его. — Мы справляемся. Мы команда. И они действительно были командой. Со своими слабостями и сильными сторонами. Фэн Синь был мышечной массой и интуицией, Му Цин — стратегом и логистом. Вместе они учились быть родителями. Не идеальными, но настоящими. И когда однажды вечером Ливей, которого Му Цин кормил из бутылочки, вдруг убрал ручку и осознанно, впервые в жизни, улыбнулся ему — широко, беззубо и совершенно счастливо, — Му Цин понял. Да, его старый мир умер. Но на его месте родился новый. И он был шумным, хаотичным, полным неожиданностей и… бесконечно прекрасным. Он был их миром.