Там, где страх его лежит

      Коридоры отказывались заканчиваться. Один за другим. Где-то пустые, где-то с трупами женихов. Слуги сидели тихо и не высовывались. Но было совсем не до них. Где Антиной?              Сердце колотилось. Паника подступала всё ближе. А если убили? Если другие женихи всё же добрались? Нет, не могли, с ним ведь был Евримах, он бы не допустил. А если убили обоих?              Вот тело Ктесиппа. Телемах должен был испытать удовлетворение от того, как сильно оно было растерзано. Много ран от меча — явно бил Антиной, явно мстил за все беспокойства, которые тот причинил Телемаху. Но сейчас было совсем не до злорадства, нужно было идти дальше.              Пусто. С каждым провалом что-то внутри обрывалось. Да где же он?              А если отец убил? Справедливо принял за одного из женихов и…              Перед глазами встала просто ужасающая картина: бледное, обескровленное тело Антиноя распласталось на полу, глаза были широко распахнуты, из шеи торчала стрела, на губах была кровь.              “Его судьба умереть”.              Телемах зажмурился и помотал головой, отгоняя от себя эти мысли. Не время сейчас поддаваться панике и придумывать самые страшные варианты случившегося. Сначала надо найти Антиноя, а потом уже можно паниковать.              Ещё один поворот. Тела женихов. Сердце пропустило удар. К стене привалился Антиной, весь в крови, и смотрел в одну точку перед собой. Даже не пошевелился, когда вошёл Телемах, не обратил никакого внимания. На секунду тот подумал, что опоздал, что всё кончено, что случилось непоправимое. Потом заметил, что Антиной дышал. Следом — тело у него в руках.              Евримах.              Абсолютно неподвижный, слишком неподвижный для спящего человека. Слишком бледный. Со слишком стеклянными глазами.              Телемах медленно сделал шаг ближе, не зная, уйти ему или остаться.              — Антиной? — наконец позвал он. Голос звучал слишком громко в этой абсолютной тишине. Ужасно неправильно, излишне спокойно для подобной ситуации.              — Ты счастлив, волчонок? Все, кого ты так боялся и ненавидел, мертвы. Ты получил всё, чего хотел, — голос у Антиноя был отрешённый.              Это был лучший друг Антиноя. Его единственный друг. Который ещё совсем недавно должен был долго жить и раздражать своим присутствием.              Телемах продолжал медленно приближаться, пытаясь придумать, как помочь. Что можно было сделать, чтобы исправить хоть что-то. Но, кажется, уже ничего. Потому что слова утешения вряд ли бы помогли, а больше он попросту ничего не мог предположить. Телемах чувствовал себя бесполезным.              — Ещё один шаг, и я не знаю, что с тобой сделаю, — предупредил Антиной. Очевидно, пустая угроза, на которую тот даже не отреагировал.              Он молча опустился рядом. Так и не смог придумать, что сказать, поэтому молчал.              Широко распахнутые глаза Евримаха мучили только больше. Этот пустой взгляд, направленный в потолок, пробирал до мурашек. Телемах потянул руку, чтобы прикрыть ему глаза, и Антиной тут же стукнул его по ней.              — Он тебя терпеть не мог, не трогай его, — то ли приказ, то ли просьба.              Было больно. Совсем не из-за этого отказа — за самого Антиноя.              Это было несправедливо. Телемах получил всё, чего желал, он наконец-то обрёл всё. А Антиной вынужден был страдать, потерять друга. Или всё же справедливо? После стольких лет те, кто этого заслужил, умерли, а те, кто нет, страдали по-другому. И всё же он хотел совсем не этого.              — Не буду, — кивнул Телемах.              Молчание затягивалось. Где-то там отец и мать разговаривали. Они, наверное, были безмерно счастливы: у них наконец всё было хорошо.              — Мы разделились, — внезапно произнёс Антиной. — Твой отец пощадил меня, видимо, видел, как я прикрыл тебя. Может, решил разобраться со мной позже, — в голосе не было ни капли благодарности. — А потом я услышал крик одного из них с просьбой, чтобы Евримах защитил их. Они его подставили. Ведь если женихи обращаются к кому-то с такими словами, значит, этот кто-то на их стороне и не заслуживает жизни, верно? А я не смог прийти, чтобы помочь. Я даже не увидел, как именно он…              Снова молчание. Телемах снова не знал, что сказать, только подвинулся чуть ближе, чтобы плечом прижаться к плечу Антиноя. Кажется, это не помогало. Вряд ли могло помочь хоть что-нибудь в этой ситуации.              Он наблюдал за тем, как Антиной чуть пошевелился, меняя позу, устраиваясь удобнее. Укладывая тело Евримаха, будто ему могло быть неудобно. Наблюдал за тем, как его пальцы прошлись по волосам Евримаха. Как губы тут же поджались, когда волосы оказались испачканы в крови. Как будто Евримаха могло это заботить.              Нужно было что-то сказать. И Телемах не был уверен, что имел хоть какое-то право говорить об Евримахе. Но о чём ещё?              — Меня тоже чуть не убили, — признался он, избегая смотреть на Антиноя. — Загнали в угол. Восемь человек. Я даже начал прикидывать, скольких успею убить до того, как убьют меня. Успел только одного. А потом меня повалили, приставили меч к горлу и хотели сломать руки. А потом пришёл отец.              Он не знал, зачем делился. Это была сомнительная попытка успокоить. И совсем не попытка вызвать жалость. Может, хотел показать, что Одиссей не стоит всей направленной на него ненависти? Наверное, на месте Антиноя ему было бы на это плевать.              Тот так ничего на это и не ответил.              Телемах не знал, сколько они вот так просидели. Слишком долго. Достаточно долго, чтобы всё это стало невыносимо. Больше нельзя было терпеть ничего из этого. Нужно было делать хоть что-то.              — Закрой ему глаза, — твёрдо произнёс Телемах. — И отпусти его. Можно переложить его куда-нибудь отдельно от остальных. И я гарантирую, что с его телом будет достойная прощальная церемония. Я клянусь.              Остаток ночи прошёл в молчании. Они отмывались от крови, лишь изредка кидая друг на друга взгляды. Обрабатывали друг другу раны в таком же абсолютном молчании. Просто чудо, что оба отделались лишь незначительными ранениями. Антиной оказался в комнате Телемаха. Всё шло слишком спокойно. Не безмятежно, просто никак. Совсем не так, как должно было быть. После всей этой бури, после грохота оружия, криков умирающих. После осознания случившегося ничего не должно было идти настолько обыденно.              Телемах вновь принялся расчёсывать волосы Антиноя. Это было довольно умиротворяющее занятие. В голове не было никаких мыслей. Антиной тоже не торопился ничего говорить, просто сидел, прикрыв глаза.              Телемах понятия не имел, что делать дальше. Вот женихи умерли, вернулся отец, а что будет дальше? В мечтах это всегда ограничивалось: “И всё будет хорошо”, но это как? И как это устроить?              Они оба почти не спали. Телемах напряжённо прислушивался, боясь снова услышать шум пирующих женихов или грохот бойни, узнать, что кого-то всё же не убили. Антиной, наверное, надеялся всё же на пир. В груди разливалось чувство вины пополам с облегчением от того, что всё закончилось.              — Как ты можешь постоянно мучаться от бессонницы? — внезапно спросил Антиной, поворачиваясь лицом к нему. Первые слова с того момента, как они покинули тело Евримаха. — Это невыносимо.              Он постоянно ворочался, пытаясь найти место удобнее. Так, чтобы мысли наконец перестали его догонять, а они никогда не переставали.              Тихий тонкий голосок заметил, что теперь-то Антиной знал, каково Телемаху было все эти годы. Тот только поморщился, гоня его прочь. Придвинулся ближе к Антиною, сосредотачиваясь только на попытках придумать, как его успокоить.              — Со временем привыкаешь, — отозвался Телемах, находя его руку, сжимая её. — Неплохо, когда везёт, и мысли не такие назойливые.              — И часто тебе так везёт?              — С тех пор как мы друг с другом, чаще, чем обычно. Особенно по сравнению с тем временем, когда между нами ничего не было, а ты упорно меня изводил. У меня тогда вообще все мысли были только о тебе, — пожаловался Телемах.              — Звучит не так уж ужасно, — заметил Антиной.              Это был его способ отвлечься? Зацепиться за обычную беседу и делать вид, что всё нормально? А может, просто не было сил ни на что сложнее и сильнее, чем происходящее. Вот у Телемаха, например, не было.              — Помнишь, ты говорил, что если я не буду тебя понимать, то могу спросить, и ты расскажешь? — внимательно посмотрел на него Телемах. Дождался утвердительного кивка и продолжил: — Я не понимаю тебя сейчас.              — Сейчас я очень устал и хочу спать, — просто ответил Антиной.              Да, это именно то, чего Телемах и опасался. Полуправда, к которой не прикопаешься. Даже сейчас Антиной выбирал, что Телемаху знать следовало, а что — нет.              Значит, пора переводить тему.              — Нужно будет тебя представить, — заметил Телемах. — Я подумаю, как.              Вот только, что бы он ни пытался придумать, ничего не лезло в голову. Совершенно ничего. Ни единого варианта, как смягчить правду, как получить расположение, как не разочаровать родителей. Маму.              Антиной тут же ухватился за это обсуждение.              В итоге, по плану первый должен зайти Телемах, хоть как-то ввести в курс дела, подготовить, а после пригласить Антиноя. Это лучший план, который они смогли придумать за одну бессонную ночь, когда думать не хотелось вообще. Когда хотелось просто уставиться в стену и лежать так до тех пор, пока не станет легче.              Антиной был не слишком рад оставаться ждать чуда под дверью. Он бы предпочёл зайти и решить всё сразу, поставить их прямо перед фактом. Но Телемах отговорил, настаивая, что действовать нужно мягче и нежнее. Тем более в отношении его матери. Если от удара отца он может успеть защитить, то вынести страх, боль, страдание, неверие и разочарование разом на лице матери не сможет.              Телемах постучался, позвал, дождался разрешения войти и юркнул внутрь покоев матери. Теперь уже родителей. Нужно было привыкать.              Первое, что случилось, — его чуть не сбили с ног объятия мамы. Такие крепкие, что на секунду дышать стало сложно.              — Я так испугалась, — прошептала она, стискивая Телемаха ещё сильнее. — Когда они начали говорить о том, что убьют тебя по возвращении. А я никак не могла помочь, ничего не могла сделать.              — Всё хорошо, мам, — осторожно заверил её Телемах, обнимая её в ответ. — Я тут, меня даже не ранили серьёзно. Так, пара царапин, — наверное, этого не стоило говорить. Поэтому он тут же поспешил заверить: — Теперь всё хорошо.              Он встретился взглядом с отцом. Тот улыбался с такой щемящей нежностью, что хотелось снова заплакать. Это заставляло задуматься, сколько всего вообще пропустил Телемах. Он ведь мог расти под этим взглядом, с таким отцом, с чувством защищённости и безопасности. Что бы было тогда? Было бы проще?              Когда его наконец отпустили, Телемах сел напротив. Он старался не думать о том, как мать и отец гармонировали, они смотрелись вместе просто идеально, словно две половинки одного целого. Выглядели ли они с Антиноем так же?              По крайней мере вдвоём они разрушали семейные идиллии слишком легко.              — Мне нужно вам кое-что рассказать, — начал Телемах. Родители напряглись. Отлично, теперь страшно им всем. От этого стало полегче. — Я только прошу, не перебивайте. Я не знаю, как правильнее начать. Это не просто ни для меня, ни для вас. Речь о человеке, с которым я был всё это время, который мне очень дорог, которого я… люблю.              Что ж, основа положена.              Мать просияла.              — Правда? Кто она?              Вот и первая преграда. Телемах прикидывал, стоит ли дозировать информацию или рассказать всё сразу, чтобы не мучить? Наверное, лучше начинать постепенно.              — Это он, — медленно поправил её Телемах, с интересом разглядывая интерьер. Он совсем не изменился. Просто удивительно.              — Что ж, после всех страданий, которые тебе выпали, главное, чтобы теперь ты был счастлив, — помедлив, заключил Одиссей. Краем глаза Телемах заметил, как кивнула и мать. Обы выглядели просто немного сбитыми с толку. Не более.              Он даже не знал, хорошо это или плохо. Может, было бы проще продолжать разбивать их надежды, если бы они уже сейчас не одобрили? Потому что сейчас в душе было гадкое чувство от того, что его так сильно любили, а он пренебрегал этим.              — И кто он? — подтолкнула его Пенелопа.              Дальше тянуть некуда.              — Антиной, сын… — выдохнул Телемах.              — Нет, — вырвалось у матери. То ли попытка отрицать происходящее, то ли запрет. Было невыносимо смотреть, как она бледнела, с какой болезненной жалостью смотрела на сына.              — Он был одним из женихов? — напряжённо уточнил Одиссей, будто надеясь, что его память всё же его подводит, и он не прав. Его рука легла поверх руки Пенелопы.              — Да. Всё это началось ещё до того, как я уплыл. А потом появилась Афина, сказала, что ты жив, и я понял, что нужно отправляться на твои поиски. А оставлять его здесь было опасно, вот так и вышло, что мы уплыли вместе, — начал поспешно объяснять Телемах. — А потом мы узнали, что готовится заговор, прибыли подготовленными. И тот человек, который сражался против женихов, которого ты пощадил, — это он.              Звенящая тишина. Пожалуй, это была самая некомфортная тишина за всю жизнь Телемаха. Хуже и не придумаешь.              — Он жив? — тихо спросила мать. Её будто добивало каждое сказанное слово.              — Где он? — тут же поднялся на ноги Одиссей.              Телемах подскочил следом, перекрывая путь к двери. Он, конечно, ожидал чего-то подобного, но всё стремительно выходило из-под контроля. Он надеялся, что у него будет больше времени и возможностей, чтобы рассказать, как на самом деле обстоят дела. И слабая надежда избежать этого.              — Пожалуйста, подожди! Дай мне объяснить!              — Тут нечего объяснять, Телемах, — холодно заметила мать. — Этот человек заслуживает смерти, — а после повернула голову к Одиссею. — Этот человек самый жестокий и отвратительный из всех женихов. Он хотел разрушить наш дом, хотел выдать меня замуж силой. Он регулярно издевался над твоим сыном, у него нет ни единой светлой мысли, он не создан для любви или добра. И всё, что я знаю, — что Телемах позволил мне узнать, потому что он ещё давно начал пытаться защищать его, — это то, что действия Антиноя, — это имя было произнесено с презрением, — больше похожи на одержимость, чем на что-то другое! И до отплытия Телемах это признавал!              Признавал, да. Но с тех пор всё сильно изменилось. Если бы ему только позволили объяснить всё; рассказать, что Антиной для него значил.              А лицо Одиссея темнело с каждым словом, сам он наполнялся яростью, сжимая кулаки.              — Он не настолько ужасен! — в отчаянии воскликнул Телемах.              — Не настолько ужасен?! Я не узнаю тебя! Так и знала, что тебя нельзя отпускать вместе с ним! Совсем недавно ты и сам понимал, насколько он опасен, насколько плохой человек, а теперь говоришь это!              — Мам, послушай, я не отрицаю того, что он не очень хороший человек, и всего, что он сделал, но…              — Никаких “но” не может быть. Ты не понимаешь, что делаешь. Ты сам себя губишь. И я не позволю тебе потерять всё ради него, — она тут же обернулась к Одиссею, безмолвно прося его сделать хоть что-то, хоть как-то повлиять на сына, раз её авторитет больше ничего не значил.              — Он любит меня, он заботится, правда, — всё пытался достучаться Телемах.              В голову пришла мысль, что все их крики слышны в коридоре. Что Антиной тоже это всё слышал.              — Любит?! Он унижал тебя, ломал и манипулировал! Это не любовь! — ярость Пенелопы можно было бы принять за злость на сына, если бы не этот страх в её глазах.              — Если это любовь, то я хочу знать, кто тебя научил принимать её в таком виде, — глухо произнёс Одиссей.              Они не слышали его, не верили, даже не думали над тем, чтобы попробовать прислушаться. Они думали, что он в опасности, и пытались защитить. Но защищать было не от чего.              Телемах чувствовал себя просто отвратительно. Он был ужасным сыном. Но отказаться от Антиноя не мог. Он обещал ему. Он обещал не предавать, быть на его стороне, защищать. В том числе и от отца. И он хотел это исполнить.              — Значит, ты веришь, что он любит тебя? — спросил Одиссей. Телемаху совсем не понравилось то, с какой жёсткостью он это говорил. — И это важнее того, что он сделал с твоей матерью? С тобой?              Это не было важнее. Телемах ведь не отрицал, не умалял всех ошибок Антиноя, но они даже не хотели узнать его с новой стороны. Антиной ведь уже давно не такое чудовище, каким они его себе представляли.              И Телемах не знал, как это сказать, что ответить, чтобы описать свои чувства и заставить поверить. Похоже, его молчание было воспринято неправильно.              — Тогда мне придётся его убить, — заключил Одиссей. — Чтобы ты наконец понял, что это не любовь.              — Ты даже не знаешь, что между нами было. Откуда тебе знать, что любовь, а что — нет? Может, он изменился, осознал ошибки!              Наверное, стоило отступить. Сейчас они его не поймут. Но уходить с поражением. Вернуться к Антиною и рассказать всё это было слишком больно и неправильно.              — Я всю жизнь тебя берегла. Ради тебя жила. А ты… притащил в дом того, кто нас уничтожал. Если он любит, почему ты стал таким чужим, Телемах? Почему ты не похож на себя? — голос матери был слишком уставший, надломленный. От этого в груди что-то ломалось и у Телемаха.              Снова тишина. Одиссей задумчиво смотрел в окно, будто мог найти там ответы. Мать избегала смотреть на Телемаха, а он совсем не знал, что делать. Что сказать, чтобы его наконец поняли.              Молчание продолжало тянуться. Телемах всё больше понимал, как сильно он устал. Замечал это и в своих родителях. Все они хотели отдохнуть, но в итоге были вынуждены разбираться со всем этим.              — Ты говоришь, что он любит, — наконец сказал Одиссей. Гораздо спокойнее, чем раньше. — Хорошо. Объясни мне. Объясни, как это выражается. Объясни, за что ты его защищаешь. Объясни, как мы должны жить под одной крышей с человеком, который нас ненавидел.              В такой формулировке любая попытка защитить Антиноя будет просто ужасной. Отец будто намеренно делал это.              — Я его не оправдываю. Он не идеальный, — медленно начал Телемах, выбирая слова с особой осторожностью. — Но он был рядом, когда не было никого. И я полюбил его не вопреки его прошлому, а потому что он помогал и слушал меня. Да, мы ссорились, дрались, ненавидели друг друга. Но он не такой, каким ты его помнишь, мам. Он пошёл за мной, он спас меня. Он не бросил, когда мог.              — Это не повод для гордости, — резко бросила мать.              — Он сражался за этот дом.              — Ему нет дела до этого дома, только до тебя. И в ужасно извращённой форме.              Зачем был весь этот разговор, если в итоге всё снова и снова сводится к одному и тому же? Просто из раза в раз доказывать, как сильно они ненавидят Антиноя и не примут, что бы Телемах ни сказал? Это несправедливо. Это пытка.              — Я знаю, это звучит как сумасшествие. Он учил меня сражаться, чтобы я не погиб в этой битве, он помогал мне справляться с кошмарами, и он старается измениться. Учитывает, если мне что-то не нравится. Если бы вы всё это видели, вы бы поняли. Вы имеете право не одобрять. Но это не изменит сути: я выбрал его. Он может причинить мне вред в любой момент, но он не причиняет, — взволнованно объяснил Телемах. Всё это было правдой. Возможно, немного приукрашенной, потому что первые настоящие шаги в сторону изменений они оба начали делать не так давно, но всё же.              — Пока. Пока не причиняет, — поправил его Одиссей.              — Если посмеет, я в состоянии за себя постоять, — серьёзно отозвался Телемах. — Я выбрал его не вместо вас, не против вас. А для себя.              — Ты не понимаешь, что он делает. Он тебя подчинил. Одержимость — это не забота, Телемах, — заметила Пенелопа. — Особенно, если ты и сам понимаешь, что может наступить день, когда тебе придётся защищаться от него.              — Отношение должны приносить счастье и покой. Этот мужчина никогда не сможет дать тебе ни того, ни другого, — добавил Одиссей.              Спорить было бесполезно. Они не захотят слушать и не попытаются принять это.              Но Телемах не планировал отступать. Смотрел на них упрямо, всё пытаясь придумать новые способы доказать, что они не были правы. Только что можно было сказать, когда они игнорировали все слова, все доводы о том, почему Антиною можно доверять?              Телемах мог понять, почему они были так против. Неужели им было так сложно попытаться понять его самого хоть немного?              Одиссей внезапно вздохнул, будто смиряясь с какими-то своими мыслями. А может быть, этот разговор его окончательно вымотал.              — Ты вырос. Ты можешь ошибаться, но имеешь право выбирать. Даже если этот выбор… разрушителен, — на этот раз голос Одиссея не звучал так враждебно. Он повернул голову к Пенелопе. — Мы не можем спасти его от этой любви. Мы можем только быть рядом, если она его ранит.              Та всем видом выражала нежелание принимать такое положение дел. Наверное, сейчас она предпочла бы лично четвертовать Антиноя, а не вести этот разговор. Но что-то подобное она и сама обещала Телемаху прямо перед его отплытием. Защитить и помочь подняться, если потребуется. А этого пока не требовалось. Или Телемах думал, что не требовалось. Она явно прикидывала, что могло успеть произойти в этом путешествии.              — Попроси привести его сюда, — наконец произнесла она. — Я хочу поговорить с ним.              — И никто не попытается его убить? — настороженно спросил Телемах.              Вот так просто?              — Никто, — кивнула Пенелопа.              Обман? Нет. Лука поблизости не было видно. Но здесь наверняка было спрятано ещё оружие. И всё же отказываться было нельзя.              Телемах направился к двери. Если это не лук, он успеет встать между оружием и Антиноем. Его самого не убьют, им придётся выслушать. Им придётся принять. А дальше можно было выдохнуть.              Телемах выглянул в коридор. Антиной тут же оттолкнулся от стены, подошёл ближе. Он выглядел почти спокойно, только напряжённые плечи выдавали всё его волнение.              — Они хотят тебя видеть. Они, вроде как, почти смирились?              — Мне ожидать попытки убийства или нет?              Телемах пожал плечами. Он хотел бы знать точно; он хотел бы, чтобы хоть сейчас всё стало немного спокойнее, чтобы он мог сдержать данное Антиною обещание. Чтобы тот больше не переживал, чтобы смог хоть немного отдохнуть.              А ещё он хотел, чтобы этот отвратительный день поскорее закончился, чтобы всё стало по-настоящему хорошо. Он так сильно устал.              Если бы взглядом можно было убить, то от взгляда Пенелопы Антиной бы умер ещё в тот момент, когда переступил порог. Тишина не успела опуститься, как Пенелопа поднялась и сделала несколько шагов к нему.              — Что ты сделал с моим сыном?              Телемах никогда не слышал такой звенящей ярости в её голосе. Стало даже не по себе от этого.              — Мама… — начал было он.              — Сейчас я говорю с ним. Что ты сделал с моим сыном?              — Я ничего с ним не делал, — Антиной скрестил руки на груди. Телемах был уверен, что тот заметил его осуждающий взгляд и понимал, что нужно вести себя уважительнее, но просто проигнорировал это. Тоже слишком устал. И вряд ли после случившегося хотел соблюдать уважительный тон в полной мере. — Ваш сын достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения. Если оно вам не нравится, это не значит, что это исключительно моя вина.              — Значит, ты не делал ничего? Не угрожал, не принуждал, не манипулировал, не загонял в безвыходную ситуацию?              Телемах потупил взгляд. Антиной молчал, не собираясь говорить очевидную ложь. Особенно при Телемахе.              — Это было достаточно давно, чтобы сказать, что это в прошлом, — вместо этого заметил он.              — А ты изменился, да? Ты теперь другой человек? — за всей это злобой и напряжением послышалась насмешка.              Телемах бросил взгляд на отца в немой просьбе прекратить это. Вот только тот не собирался — он тоже внимательно слушал. Более того, по его виду можно было точно сказать, что он возьмётся за Антиноя сразу после того, как с ним закончит жена.              — Я не другой человек. И я не пытаюсь изменить себя и свой характер. Но я пытаюсь сделать так, чтобы Телемаху было хорошо.              Антиной без доли страха или колебания встречал взгляд Пенелопы.              Телемах устало опустился на ближайший стул. Это был полный провал. Настоящая катастрофа. Может, стоит перестать пытаться всё наладить, дать им всем наконец разойтись на полную и посмотреть, кто останется в живых?              — Ты когда-нибудь действительно жалел о том, что сделал с моим сыном? — спросила Пенелопа, даже не удостоив реакцией предыдущее заявление. Похоже, так и будет. Все выводы, которые будут сделаны, она оставит при себе или поделится только с Одиссеем, но не с ними.              Телемах навострил уши. Он знал о том, что Антиной жалел о случившемся только потому, что это отдаляло их, потому что Телемах злился. Может, на другое сожаление он вообще был не способен? Но что он ответит его матери?              — Не так часто, как вам бы хотелось, — коротко ответил Антиной.              Снова полуправда. Снова он не договорил.              — И? — Пенелопа явно ждала большего. Телемах тоже.              — Я ответил на ваш вопрос. Если что-то не устраивает, то лучше формулировать их точнее, — и, кажется, сейчас в его голосе слышалась самая настоящая озлобленность.              — Антиной, я прошу тебя, — устало вмешался Телемах. На это было просто невозможно смотреть.              Их взгляды встретились, никто не спешил отворачиваться первым. Один стоял на своём праве отвечать на вопросы односложно и злиться за то, что произошло; второй просил хоть немного улучшить ситуацию, спасти их. И сейчас этот раскол никак не помогал им обоим, не делал их лучше в глазах Пенелопы и Одиссея. Один должен был уступить, и чем раньше, тем лучше.              Наконец Антиной повернул голову обратно.               — Я жалею, потому что это очень сильно мешает. И потому, что это отталкивает нас друг от друга.              Он не раскаивался. Ему не жаль, что он причинил так много боли, но ему не нравится, что теперь Телемах расстроен, что прошлое постоянно становится между ними стеной. Это не было удивительно. И это он принял ещё очень давно.              А вот ни мать, ни отец подобное откровение принимать не собирались. Телемах успел заметить мелькнувшее на лице Пенелопы отвращение, а после она приступила к следующему вопросу:              — Почему ты решил, что имеешь на него право?              — Потому что он выбрал меня. Потому что несмотря на всё, что вы обо мне говорите, он пришёл ко мне сам, — заметил Антиной, не в силах сдержать победную усмешку. И добавил уже чуть мягче: — Разве вы не понимаете? Это не о праве. Это о связи. Он мой так же, как и я его. И мы оба это знаем. Я не отобрал его. Я отдался ему. Как и он мне.              Последние слова не должны были вызывать улыбку. И всё же это было ужасно приятно слышать. Особенно, когда произнесено было таким тоном. Но улыбка быстро пропала с лица, стоило натолкнуться на осуждающий взгляд отца.              — Это любовь или одержимость? — невозмутимо продолжила Пенелопа, не собираясь замедляться ни на мгновение. — Ты знаешь разницу?              — Не знаю. Но он всё равно выбрал меня. Значит, и для него разница не имеет значения. Но в любом случае, что бы я ни сказал, в ваших глазах это всё равно будет ненормально. Так зачем мне тратить слова? — прозвучало слишком спокойно. Антиной даже не задумался. Не хотел задумываться. Ему будто было всё равно.              С другой стороны, а почему Антиною не должно было быть всё равно? У него уже было то, чего он так желал, к чему так стремился, так почему его должно волновать, как он выглядит со стороны? Телемах прикрыл глаза.              Он внимательно смотрел на Антиноя, будто это могло помочь разгадать его. Все мысли, планы, желания. О чём Антиной сейчас думал? Почему не желал смягчиться хоть немного и продолжать скалиться и препираться, хотя ситуация совершенно не располагала к этому? Неужели показать свой характер было важнее? Или это была попытка отомстить за боль, которую ему причинил Одиссей?              Телемах был так поглощён размышлениями, что совсем не заметил, как именно мать отреагировала на слова Антиноя. А значит, никаких догадок на этот счёт строить не мог. Одно можно было сказать точно: ей не понравилось.              — Сколько раз ты поднимал руку на моего сына? — внезапно спросила Пенелопа.              Телемах вздрогнул от этого вопроса. Здесь не было никаких шансов выкрутиться, хотя бы попытаться угадать правильный ответ, не солгав.              — Больше одного, — Антиноя этот вопрос совсем не задел. Или он только притворялся, что не задел. Может, решил, что лучшая тактика здесь — это держаться спокойно? — И один раз мы подрались, когда уже были в отношениях. В Спарте. Но не беспокойтесь, ваш сын на следующий день сам меня первым ударил, за него переживать не стоит.              Телемах фыркнул. На него тут же воззрились два осуждающих взгляда. И один с каплей веселья.              — Если, по твоему мнению, подобные вещи — причина для смеха… — угрожающе начала Пенелопа, смотря на Антиноя.              Ей потребовалось время, чтобы успокоиться. Телемаху, честно говоря, тоже. Слова матери всколыхнули в нём тревогу. Это действительно не было той вещью, над которой можно было смеяться. Не та драка в Спарте, которую скорее уж можно было назвать лёгкими тычками в сравнении со всем остальным. Не предыдущие, когда Телемах чувствовал себя слишком беспомощно, отчаянно, когда по телу разливался страх.              Может, Антиной действительно извращал его и переделывал под себя? Пытался стереть грань между ненормальностью, чтобы Телемах думал, будто у них всё хорошо и налаживается, пока происходило такое? Или просто сейчас он был слишком вымотан для хоть сколько-нибудь нормальной реакции? Он сам себя сейчас не понимал.              Ощущение пристального взгляда выдернуло Телемаха из мыслей. Он поднял голову, посмотрел на Антиноя. Тот приподнял брови, чуть кивнул, будто спрашивая, что у него на уме, снова ли он начал сомневаться.              Хотелось оказаться в объятиях Антиноя и просто забыть этот ужасный день.              — Что ты собираешься делать, если он передумает? — спросила Пенелопа, прерывая эти переглядки. — Ты просто отпустишь его? Или убьёшь? Или не позволишь уйти?              Телемах, пожалуй, не хотел знать ответ на этот вопрос. Он уже думал об этом, но так и не пришёл ни к какой общей идее, ни мысли. И, честно говоря, не хотел.              — Не знаю. И никогда не дойдёт до этого, — с полной уверенностью ответил Антиной.              Телемах прикусил губу. Значит, Антиной сам ещё не решил. Всё это звучит, как угроза, завёрнутая в бархат. Или всё же обет.              “Никогда не дойдёт до этого.”              Телемах прикрыл глаза, выдыхая. Потому что, если всё же поверить Антиною, страх отступал. Он хотел верить, что эти слова — никакая не угроза, а уверенность в том, что они никогда не расстанутся, что Антиной даже не хочет задумываться о том, что если.              Хотел. И, кажется, верил.              А дальше за дело взялся Одиссей. Вопросы тянулись бесконечной чередой. Телемах и сам не знал, что они пытались сделать. Найти в Антиное что-то хорошее и оправдать его или же просто убеждались, что он отвратительный пропащий человек, которого нужно убить? Потому что с каждым новым безжалостным вопросом начинало казаться, что всё именно так.              Телемах не позволит этому случится.              — Ты ждал, что я поверю, что человек, замышлявший против моего дома, теперь его защищает?              — Я защищаю не ваш дом, а Телемаха.              — Ты хочешь быть рядом с моим сыном. Почему я должен тебе это позволить?              — Потому что он любит меня. Но я не спрашивал вашего позволения.              — Если бы ему пришлось умереть ради тебя, ты бы позволил?              — Нет.              Вопросы летели один за другим. Ответы никогда не заставляли себя ждать. Кажется, к Одиссею у него был свой подход. Если с Пенелопой он выбирал долгие объяснения — по просьбе Телемаха, — то сейчас отдавал предпочтение быстроте и лаконичности.              А Телемах ловил каждое слово. Ощущения были смешанные. Ему не должно было быть так тепло и приятно от всего, что было сказано. Все эти слова были ужасно эгоистичными. И вместе с тем каждое из них подтверждение слов Антиноя о любви. Именно такой любви, которая так нравилась Телемаху.              — Ты назовёшь хоть одно своё действие, которым заслужил его доверие? — спросил Одиссей.              — Могу. И не одно. Но, пожалуй, самое главное: я никогда не лгал ему, — Антиной говорил это с гордостью.              А Одиссей внимательно на него смотрел. Оценивающе. Пытался хотя бы так найти опровержения, доказательства того, что это была неправда. Но это было не так.              — Так и есть, — заметил Телемах. Пора было прекращать этот допрос. Слишком много вопросов, слишком много ответов требовалось. И слишком много давления было на Антиноя. Да и на него тоже. — Он лгал многим, но только не мне. Со мной он был всегда честен настолько, насколько это было возможно.              Он поднялся, встал между отцом и Антиноем. Эта попытка защиты была почти смешна: Антиной был выше и шире его. Но Телемах не планировал просто взять и отступить.              — Мне кажется, хватит на сегодня, — почти мягко предложил Телемах. — Вы спросили уже достаточно, чтобы сделать выводы. Если мы так и продолжим, то это будет только мучением для всех нас.              — А я уж подумал, что ты дашь им сожрать меня целиком, — шепнул Антиной, явно довольный тем, что его так откровенно защищали.              Он тут же цокнул языком под острым взглядом Пенелопы. Отлично, теперь мать наверняка считает, что Антиной пытается настроить его против всех. Это было не так. Даже если бы он попытался, у него ничего не вышло бы.              — Я лишь пытаюсь понять, в чьих руках оказался мой сын, — заметила она, пристально смотря на обоих. — Что ж, похоже, ты выбрал, и отговаривать тебя бесполезно, — она повернулась к мужу. — Что скажешь?              Телемах был почти уверен, что мать надеялась на резкий отказ Одиссея, на то, что он возьмёт любое оружие и убьёт Антиноя на месте. Но тот не торопился этого делать.              — Я просто хотел знать правду. И она мне не нравится. Но если ты готов нести за него ответственность… так тому и быть, — наконец заключил он.              Это было победой и поражением одновременно.              Просто поразительно, как и дня не прошло после возвращения отца, а Телемах умудрился испортить отношения с обоими родителями разом. Потрясающее воссоединение семьи. Не так он себе это представлял.              — Значит, мы можем идти? — спросил Телемах.              — Да, — кивнул отец. — Но эта тема ещё не закрыта. И не будет закрыта, пока я не убежусь в том, что ему можно верить.              — Разумеется. Я всё понимаю.              Стоило ему и Антиною оказаться в коридоре, отойти подальше от родительских покоев, как Телемах тут же привалился к стене и тяжело выдохнул.              — Какой это был кошмар, — мученически сказал он.              — Могло быть гораздо хуже. Я бы назвал это успехом и шагом в верном направлении, — заметил Антиной.              Конечно, по его лицу не скажешь, что он был в восторге. Его удовлетворил бы совсем другой вариант, но всё же Антиной был реалистом. Пожалуй, этот допрос был самым лучшим, что могло с ними случиться.              — Успешно ты им нахамил, — устало заметил Телемах.              — Нахамил? Я вёл себя прилежно, волчонок, — оскорблённо отозвался Антиной.              — Твоё уважение было формальностью. Ты говорил довольно пренебрежительно.              — Потому что это и была формальность. Я не испытываю к ним никакого уважения, — слишком серьёзно ответил Антиной. — И это моё право, ты ведь не будешь этого отрицать? — Телемах покачал головой. — И ты всё ещё не собираешься требовать от меня чувств, которые я не испытываю?              — Конечно, нет.              Он мог смириться с тем, что в Антиное не было никакого уважения к родителям Телемаха. Это было даже ожидаемо, естественно. Антиной вообще мало кого действительно уважал. И уж тем более не стал бы уважать Пенелопу, которая держала их здесь почти десять лет; или Одиссея, который посмел вернуться и отнять надежду на трон. И Евримаха.              Антиной подхватил его руку, поцеловал костяшки. Телемах чуть сжал пальцы Антиноя, слабо улыбнулся.              — Даже не будешь продолжать этот глупый спор? — уточнил тот.              — Нет. С чего бы? Просто скажу, что тебе всё же следует проявлять побольше формального уважения и вежливости, если ты хочешь получить их одобрение и расположение, — напомнил Телемах.              — Обсудим эти нюансы позже, — отмахнулся Антиной, оставив ещё один поцелуй. — Сейчас последнее, о чём я хочу думать, — это они.              — И о чём же тогда? — спросил Телемах, уже прекрасно зная ответ.              — О том, что ты мой. Здесь. Сейчас. И что больше никто не имеет на тебя прав, — вкрадчиво ответил Антиной.              Это было очень самонадеянное заявление. Не без доли правды, конечно, но всё же. Вот только Телемах не успел этого сказать — Антиной почти сразу же прижался губами к его губам. И снова никакого возражения.              Потому что они оба это заслужили: немного побыть вдвоём, не думая ни о чём больше. Потому что ближайшее будущее представлялось не легче, а Телемаху так хотелось расслабиться хоть на мгновение. В руках Антиноя всегда было так спокойно.              Так что Телемах мог себе позволить ненадолго отпустить ситуацию.