Там, где страх его лежит

      Одиссей пристально на него смотрел. Этот взгляд даже можно было счесть оценивающим, очень внимательным, он явно желал забраться Антиною в голову и просто прочесть все его мысли.              Антиной сидел напротив и пытался угадать, для чего его позвали сюда. Обстановка была слишком официальной, хоть и полноценной аудиенцией это назвать было нельзя.              Одиссей пригласил его сюда — снова в тайне от Телемаха, — чтобы обсудить что-то важное. Что именно, Антиной не знал. Догадывался, предполагал, смел надеяться, но особо не рассчитывал. Что ещё можно было обсуждать, кроме его положения в качестве советника Телемаха? Уж точно не поведение — Антиной вёл себя прилично всё это время.              — Ты меняешься, — наконец начал Одиссей, заставляя напрячься и навострить уши. — Пытаешься исправиться. Или искусно делаешь вид, что это так.              Это обвинение оскорбляло, но спорить он не спешил, решая, что позволит великому и уважаемому царю высказаться.              — Ты извинился перед моей женой, — продолжил тот, внимательно вглядываясь в лицо Антиноя, пытаясь найти там хоть какие-то следы презрения или недовольства. Будто это было не решением самого Антиноя, к которому он пришёл, а его заставили это сделать.              — Верно, — спокойно ответил он. Это сложно было назвать полноценными извинениями, но подтекст был именно такой. — И она приняла их.              — Она тебя не простила.              — Переживу, — в ответ на эти слова глаза Одиссея вспыхнули предупреждающим пламенем. Пришлось смягчиться: — Я знаю, что она не простила, я и не рассчитывал на прощение, которое никогда не смогу получить. Что ещё мне сказать?              — И ты никогда не станешь частью семьи, — безжалостно добавил Одиссей, будто это было какой-то новостью.              Антиной и не стремился быть их семьёй, он был частью семьи Телемаха, остальное не имело совершенно никакого значения. Но обсуждать такие мелочи, пытаться тягаться и что-то доказывать на этой почве не было никакого желания.              — К чему именно вы клоните?              — Хочу убедиться, что ты точно понимаешь своё положение здесь, — холодно произнёс Одиссей.              — Я его понял ещё очень давно, — процедил Антиной. — И вы не забываете мне напоминать об этом, так что можете не беспокоится. Если я и начну жаловаться на память, вы мне всегда поможете.              Повисла тишина. Одиссей внимательно смотрел, ждал какой-то реакции, признаков того, что Антиной нервничал, проявлял нетерпение, раздражение. Тот лишь отвечал таким же мрачным взглядом.              — Что касается твоих желаний и амбиций, — наконец продолжил Одиссей, наблюдал за тем, как поза Антиноя почти неуловимо изменилась, стала чуть ровнее, выражая заинтересованность. — Советник наследника. Не слишком ли ты высоко метишь с твоего нынешнего положения?              — Я мечу только туда, где я достоин быть, — спокойно ответил Антиной. — Я уже давно помогаю Телемаху советами.              — Я знаю, — процедил Одиссей. — И знаю, как ты добился такого положения.              Антиной бы хотел упрямо заявить, что он не слишком уж сильно давил, но не мог. Потому что, если Телемах считал это принуждением, то Антиной с этим спорить не имел право. Можно было сколько угодно повторять, что так было нужно, что иначе было нельзя, но в последнее время даже эти оправдания звучали особенно пусто.              — Это не так важно. Я говорю о том, что пользу я приношу уже очень давно, — Антиной старался изо всех сил, чтобы его голос звучал ровно. — Как вы уже отметили, я меняюсь и исправляюсь. И я могу принести ещё больше пользы, если вы мне дадите реальную власть.              — Всё именно и упирается во власть и то, что может произойти, если доверить её тебе. Ты слишком жадно за неё цепляешься, за то, что она тебе даёт. Зачем мне давать тебе ещё больше возможностей?              Антиной не понимал, о каких именно возможностях шла речь, если последние почти два месяца он только и делал, что сидел здесь без какой-либо возможности действовать по-настоящему, сделать хоть что-то, а не сидеть, ожидая непонятно чего.              Он ни за что не признает, что не понимал, как дальше вести разговор, потому что не понимал темы обсуждения. Не тогда, когда Одиссей устраивал ему очевидную проверку, которую нельзя провалить. Поэтому предпочитал молчать, надеясь, что выглядел достаточно высокомерно, чтобы Одиссей не разглядел эту слабость.              — Ты получил крышу над головой, моего сына, моя жена приняла твои извинения. Скажи, у тебя есть предел? — уточнил тот, видимо, всё же заметив и решив сжалиться. Антиною решительно не нравилась мысль о том, что он нуждался в этой подачке. Во всех перечисленных подачках тоже.              Телемах — не то, что Одиссей ему дал. Ставить его в этот список было неправильно. Телемах сам принял решение. Он выбирал Антиноя раз за разом, это не подачка со стороны Одиссея. Как и разговор с Пенелопой. Единственное, что тот дал, это возможность жить здесь. И то она была отвоёвана.              — Предел моих амбиций? — уточнил Антиной вместо всех этих слов. Ему всё ещё хотелось спорить, но это явно было бесполезно, так что лучше было поддерживать разговор в изначальной теме.              Это даже звучало абсурдно. Зачем пытаться усмирить себя, если можно было получить как можно больше, когда была такая возможность? Телемаха он получил всего и без остатка. Смог бы он добиться этого, если бы усмирял свои амбиции? Нет.              — А вам хотелось бы, чтобы он был? Предел — это то, что человек ставит себе сам. А я… пока не вижу в этом смысла, — спокойно ответил Антиной. Он видел, как этот ответ совсем не удовлетворил. — Но если вы спрашиваете, есть ли какое-то ограничение у моих амбиций, то — да. Он. Если Телемах скажет “Стоп” — я остановлюсь.              — Не думаешь, что ты слишком много взваливаешь на Телемаха? — напряжённо спросил Одиссей. — Ты сам ответственен за себя и свои поступки. Он не должен тебя контролировать и сдерживать, это не его работа.              — Нет, — согласился Антиной. — Но это то, что в его власти. И поверьте, он этим может воспользоваться, если того пожелает или если того будет требовать ситуация. У меня власти над ним не больше, чем у него надо мной.              — Мне не нравится этот факт. Мне не нравится ничего из того, что ты говоришь.              — Вам не нравятся мои отношения с Телемахом, — он невозмутимо поправил Одиссея. — Потому что мы оба наворотили такого, что волосы встают дыбом. Но вы не видели ничего, что было между нами. Мы прощали друг друга после каждой ссоры не из-за нерешительности, не из-за страха расставания, не из-за привычки, а потому что мы стоили друг друга. И стоим. Если вы не заметили, не обратили внимание или до сих пор считаете, что ваш сын маленький, доверчивый и беспомощный, то мне придётся вас огорчить. Мы оба, я и Телемах, два горячих, темпераментных человека. Сильных, состоявшихся, которые прекрасно выживут поодиночке, но идеально дополняют друг друга.              — Идеально дополняют, говоришь? — спросил Одиссей. Он не позволил отразиться на лице ни одной эмоции или мысли, а мыслей у него наверняка было очень много.              — Да, — ответил Антиной, уже готовый к спору, к нападкам, к тому, что придётся защищать их с Телемахом.              — Если я спрошу своего сына об этом, он будет придерживаться того же мнения?              — Полагаю, что да.              По крайней мере, Антиною хотелось в это верить, а Телемах в последнее время выглядел слишком умиротворённо и счастливо, чтобы дать какой-либо иной ответ.              — Неожиданно слышать такую речь из уст человека, который раньше угрожал захватить этот дом и занять трон силой, если потребуется, — Одиссей криво усмехнулся. — Бывает же. Но знаешь, если ты умеешь не только язвить, но и слушать — может, из тебя и правда выйдет советник.              Это звучало, как снисхождение, подачка, расплывчатое будущее. И нужно было сделать всё, чтобы оно стало достижимым в кратчайшие сроки.              — Надо же, вы на удивление проницательны, — заметил Антиной, копируя эту усмешку.              — Гораздо более проницателен, чем ты можешь себе представить, — холодно произнёс Одиссей.              В таком случае, почему они вообще вели этот разговор? Если Одиссей так проницателен, то мог бы сразу всё понять и отпустить Антиноя. Но он предпочитал говорить и говорить, хотя им оба были не в восторге от этой компании. Мог бы игнорировать его существование, как это делала Пенелопа.              Разумеется, Антиной понимал, почему всё так. Нужно было убедиться во всём в личной встрече, проверить выдержу, ещё раз оценить, взвесить все за и против. Но в мыслях немного повозмущаться о несправедливости мира хотелось.              — Советник, — тем временем продолжил Одиссей, решая не развивать тему, которая могла бы привести к ссоре, — это не царь в тени, я надеюсь, ты это понимаешь, — он дождался медленного утвердительного кивка. — Это тот, кто служит. Даже если его не слушают. Ты умеешь служить, Антиной?              Антиною не нравилось это слово. Служение подразумевало подчинение. Это унижение. Антиной не желал ни того, ни другого. Сама мысль об этом была противна.              — Я умею работать вместе, — вместо этого сказал он. — И знать своё место, если вас беспокоит именно это.              Разумеется, Одиссея беспокоило это. Он лишь пытался завуалировать этот вопрос и одновременно ужалить побольнее, чтобы проверить реакцию, чтобы найти недочёты, причины, почему отказать. Как будто их было недостаточно.              — И такие же потрясающие навыки у тебя есть? — спросил Одиссей. — Кроме попыток загонять людей в ловушки и запугивания?              — Я достаточно знаю о влиятельных семьях Итаки, раз уж на то пошло. Столько времени в окружении их наследников принесли свои плоды. Я могу сказать с лёгкостью, кто из них окажется опасным союзником, который с одинаковой вероятностью поможет и попытается предать, отомстить. Знаю, кто эгоистичен, расчётлив, жесток, кто силой взял себе жену. Что ещё нужно сказать?              — Уточню кое-что, — по губам Одиссея расползлась довольная улыбка, будто он услышал что-то невероятно хорошее, хотя ничего такого произнесено не было. И эта улыбка решительно не нравилась Антиною, всё его тело сразу же напряглось. Он подставил сам себя, но всё не мог понять, как именно. — Ты характеризуешь всё это, как опасных, ненадёжных людей, от которых следует держаться подальше?              — Да, — напряжённо отозвался Антиной.              — Тогда действительно следует сказать ещё кое-что, потому что всё, что ты описал, относится к тебе в равной степени.              — Я ни к чему не принуждал Телемаха, — Антиной пристально посмотрел на него.              — Ты заставил его заключить с тобой соглашение.              — С того момента прошло много времени…              — Это было шесть месяцев назад, — резко поправил его Одиссей. — И за это время ты пошёл путь от его врага, до нежеланного союзника, а затем до его возлюбленного. Это очень тревожный прогресс. Особенно за такой короткий промежуток времени.              Телемах сам диктовал темп этого развития почти всё это время, за некоторым исключением, разумеется. Антиной признавал, что был далеко не самым терпеливым человеком, но он старался позволять Телемаху выбирать скорость, с которой это всё происходило. Вот только Одиссея убеждать в этом бесполезно.              — Я напомню вам, что вы и сами заметили: я меняюсь, — сказал Антиной. — И я вполне способен работать вместе с кем-то без принуждения. Тем более с Телемахом.              Они ненадолго замолчали, изучали друг друга внимательными взглядами.              — Последние месяцы вполне показали, что ты, по крайней мере, стараешься, — наконец ответил Одиссей, лишь подогревая желание сказать что-нибудь колкое, что-нибудь ужасное. Потому что он приложил столько усилий, в которые до сих пор не слишком верили. — Лишь хотел убедиться, что ты сам осознаёшь это. Что способ это признать.              — Вам не стоило так сильно волноваться, — снисходительно ответил Антиной.              — С другими ты таким же тоном общаться будешь? И также закатывать глаза? Как можно пытаться стать советником моего сына, когда ты даже не можешь соблюдать элементарные правила приличия?              — Я могу их соблюдать, — его лицо моментально помрачнело. — Мне не было заявлено, что это официальная встреча. Я подумал, что вы пригласили меня на семейный разговор как того, кто завязал отношения с вашим сыном. Вам следовало сообщить о том, что эта встреча носит формальный характер заранее.              — У тебя проблемы с пониманием контекста? — почти что миролюбиво уточнил Одиссей, видимо, находя какое-то извращённое удовольствие в том, чтобы вот так пререкаться.              Они могут потратить весь день на то, чтобы спорить, выворачиваться, пытаться загнать друг друга в словесные ловушки. Антиной, например, мог бы сказать, что предпочитал определённость в этих встречах, что придерживается одного поведения, чтобы избежать путаницы, — что довольно хорошее качество для советника, желание действовать в рамках установленной атмосферы, если уж они говорили об этом.              Но Антиной откинулся на спинку стула, выдохнув, заставив себя успокоиться.              — Вы ведь уже почти приняли решение, — сказал он. — Зачем это всё? Последняя проверка, чтобы убедиться, что я управляем, что я не брошусь совершать злодеяний сразу же или вообще? Нет, не брошусь. Можете спать спокойно.              Одиссей тяжело вздохнул. Создавалось впечатление, будто он верил этим словам, но просто не желал мириться с этой действительностью.              — Ты получишь то, что хочешь. Но имей в виду, Телемах за тебя поручился, — предупредил Одиссей. Судя по тому, как он быстро принял решение, Антиной попал точно в цель. Было бессмысленно растягивать этот разговор. — Так что если ты совершишь серьёзную ошибку, проступок, хотя бы задумаешься о предательстве: ты подставишь его. А от тебя я избавлюсь быстро.              Да, точно, ещё ни один разговор не обошёлся без угроз смерти. Антиной уж было начал переживать, куда они делись на этот раз.              — Ты меня понял?              — Более чем, — серьёзно кивнул он.              Антиной спешил покинуть эту комнату, компанию Одиссея. И не до конца верил в то, что ему так запросто дали то, чего он хотел.              Не запросто. Почти два месяца он сидел и доказывал, что больше не представляет той угрозы, что раньше, пытался стать хоть какой-то частью семьи, дома, чего угодно, чтобы его приняли.              Дышать стало легче, когда он оказался вдали от Одиссея. Говорить с Телемахом и делиться новостью сейчас не хотелось. В душе копошились какое-то очень неприятное чувство, будто он что-то забыл, будто что-то за ним волочилось мёртвым грузом.              Что-то было не так. Чего-то не хватало, от чего пережимало горло.              Осознание пришло довольно скоро. Евримах. Было странно испытывать чувство вины за происходящее перед ним. Перед покойником. Как будто было неправильно делать новый шаг в новую жизнь без него. Десять лет дружбы, десять лет этот человек всегда был рядом, всегда под боком, советовал, шутил, закатывал глаза, поддерживал любое обсуждение чего и кого угодно. А теперь произошло такое значимое событие, а Евримаха рядом не было. Ему нельзя было ничего рассказать.              Странность была не только в отсутствии Евримаха. Странность была в нём самом: будто он стал другим, а тот, старый Антиной, ушёл вместе с другом.              Антиной шёл на могилу Евримаха. Впервые. Ему должно быть стыдно за это, но единственное, о чём он сейчас мог думать, это о абсолютно бессмысленной надежде не обнаружить там ничего. Надежда разбилась с треском.              Антиной замер. Зачем он пришёл? Что надо было сказать?              Если бы здесь был Евримах, он бы спросил:              — И долго собираешься вот так стоять и таращиться? Говори уже.              Что нужно было сказать?              — Я теперь советник Телемаха, — язык почти не ворочался.              — Поздравляю, что тут сказать.              — Звучит неискренне, — заметил Антиной, криво улыбнувшись.              — Ты знаешь моё отношение к твоему царевичу, — после этого наступило молчание. Евримах отвёл бы взгляд, сказал бы уже тише и спокойнее: — Если ты действительно счастлив, тогда я поздравляю. Но выбор идиотский.              Антиной хотел бы услышать это. Услышать по-настоящему. Хотел бы треснуть его за такие слова. И хотел бы совсем не думать о том, что начал забывать, как звучал его голос.              — Каждый раз, когда я о чём-то думаю, и думаю, что скажу тебе это, моя мысль всегда закончена, — сказал Антиной тихо, не глядя на то место, где его воображение рисовало Евримаха. — А вот когда я думаю и понимаю, что я тебе уже ничего не скажу, то перестаю думать, как только мысль обрывается. Не выдавливаю её больше, не давлю из себя точку или мораль. Ну, пролетела и пролетела, в этом же суть мысли. Потом мне от того, что она была так естественна, ещё больше хочется ею с тобой поделиться. Иногда я так далеко фантазирую, что ухожу в мысли и ловлю себя на том, что иду, например, в уже к выходу из комнаты, а в своей голове веду с тобой диалог, которого не может быть в ситуации, которая никогда не случится. Я выхожу из комнаты, а среди прочего думаю: “А если бы мы с тобой жили в другой стране?”              Евримах не отвечал. Он не мог ответить, потому что был мёртв, а его собственное воображение сейчас не работало.              — Всё, — резко выдохнул Антиной, поднимая голову. Уставился на могилу. — Достаточно. Мёртв — значит мёртв. И я должен двигаться дальше.              У него начиналась новая жизнь, так что нужно было отпустить прошлое. Или не цепляться за него с такой силой.              — Просто хотел, чтобы ты знал, — добавил Антиной. Замолчал, задумавшись. Всё это было так странно и неправильно. — Без тебя вообще всё не так.              Наверное, нужно было ещё что-то сказать, но голова была удивительно пустой. Не было и облегчения, но оно точно должно было прийти позже, Антиной это чувствовал. Обязательно должно было стать лёгче.              Возвращался в их с Телемахом спальню он только ближе к вечеру. Телемах вскинул голову, хотел было что-то сказать, но встревоженно замер. После осторожно спросил:              — Что-то случилось?              — Ничего слишком серьёзного, — покачал головой Антиной и забрался к нему в постель.              Его собственный щенок с восторгом пристроился рядом, а его хвост начал вилять с бешенной скоростью, когда Антиной всё же протянул руку, чтобы почесать.              Они долго сидели молча, пока Телемах гладил его по волосам, явно боясь поторопиться с вопросами. И всё же Антиной находил в происходящем какое-то странное успокоение.              

***

      

      Антиной перестал считать дни.              Он не знал, сколько именно — точнее, не мог сказать сходу, — прошло с момента прибытия на Итаку. Достаточно, чтобы Пенелопа стала смотреть на него так, будто мысленно пыталась выпотрошить. Достаточно, чтобы Одиссей начал проявлять настоящие признаки снисхождения.              Достаточно, чтобы Одиссей действительно допустил его к роли советника. Пожалуй, самой скандальной должности, которую Антиной мог занять. Впрочем, Антиной скандалы любил. И его присутствие вызывало возмущения достаточно долго, чтобы он успел насладиться этим зрелищем, а затем устать от этого.              И всё же Антиной оставался на новом месте, давал советы.              Прошло достаточно времени, чтобы с его присутствием почти смирились.              Достаточно времени, чтобы щенки привыкли к Аргусу и крутились около него почти постоянно. Телемах научил их абсолютно бесполезной команде “стесняться”. Он заметил это случайно, когда решил пошутить и положил на голову своего щенка небольшой кусок сыра. Тот долго не мог его с себя стряхнуть, и в итоге помог себе лапой. Потом Телемах постоянно клал обоим щенкам вкусняшку на голову, и они её страхивали, пока Телемах подкреплял это словом “стесняться”.              Выглядел сам он при этом жутко восторженно. Антиной каждый раз удерживал себя от того, чтобы потянуться к нему и обнять.              Потом Телемах только делал вид, что клал туда что-то, щенки пытались стряхнуть, пока Телемах снова давал команду, и им уже с рук давали награду. После нескольких десятков повторений до обоих щенков дошло, что надо просто почесать голову лапой.              Никс эту команду выполнять отказывался, если это говорил Антиной. Тот предполагал, что всё дело в том, что он не хватал и не тискал щенка, как это постоянно делал Телемах — хотя наблюдать за этим делом со стороны было приятно, — поэтому не видел смысла в том, чтобы выполнять эту команду.              — Ты его разбаловал, — упрекнул Антиной во время очередной прогулки.              Они ненадолго остановились в тени под той самой яблоней.              — Собакам нужна похвала и поощрение, — серьёзно отозвался Телемах, пока чесал спину Ариса.              Антиной с остатками неудовлетворения отметил, что даже в мыслях стал называть щенков по именам.              — Ты его разбаловал, — снова поверил он, совсем не убеждённый этим аргументом.              — Ты, что, ревнуешь щенков к моему вниманию? — весело спросил Телемах.              — Ещё чего не хватало. Он просто будет теперь думать, что ему всё можно, — закатил глаза Антиной.              — Как и ты.              Антиною хотелось сказать, что ему действительно можно всё. Сказать, что он не собака, чтобы проводить такие параллели. Сказать, что ему нравится мысль, что Телемаху нравится его баловать.              Из головы не лезла и другая мысль. Он помнил, как ломал сопротивление Телемаха. Как принуждал соглашаться. Как создавал ситуации, где Телемаху приходилось идти за ним. А если и сейчас он просто продолжает жить по выработанной привычке? Не потому что хочет, а потому что Антиной однажды заставил?              — Ты уверен, — тихо спросил Антиной, — что я не заставил тебя встать на мою сторону, волчонок?              Это не имело большого значения, потому что Телемах уже был с ним, уже выбрал его и было слишком поздно сделать иной выбор. И всё же знать наверняка хотелось.              — Конечно, нет, — ответил Телемах, даже не задумавшись. — Ты слишком переоцениваешь своё влияние на меня.              Антиной почти не мог на него смотреть. Телемах предан ему больше, чем кому-либо другому, даже если сам Телемах не видел этого. Но не ошибся ли Антиной, делая такие выводы?              — Ты взял меня с собой на поиски только, чтобы защитить мать и Итаку любыми доступными тебе способами. Ты сказал, что боишься, что я могу удержать тебя силой. Но не будь никакой угрозы твоему дому и матери, ты бы выбрал меня?              Телемах молчал мучительно долго, его лицо было сосредоточено. То ли он не знал, что ответить, то ли пытался понять, как на это ответить правильно.              — Я бы ни с кем другим не стал вести разговоры и заключать соглашения, как с тобой, — наконец медленно произнёс Телемах. — Я хотел тебя и хочу тебя. Если бы другие женихи предложили мне условия, на которые можно было бы согласиться, я бы отказался. Если бы это был Евримах, я бы не позволил случиться даже первой прогулке. Если бы я считал тебя по-настоящему опасным для меня, жизнь рядом с тобой — невыносимой, а твою способность меняться — абсолютно невозможной, я бы не заключил с тобой ни одной сделки.              Антиной опустился рядом с ним, приобнял за плечи. Телемах продолжал гладить своего щенка, который от радости, казалось, должен был вот-вот лопнуть.              Взгляд упал на лежащую в траве веточку. Антиной потянулся к ней, отломал всё лишнее, превращая её в палку и покачал, привлекая внимание Никса. Тот тут же встрепенулся, а Телемах с интересом наблюдал.              Антиной бросил палку, щенок радостно побежал за ней.              — Тебе нравится Никс, признай это, — расплылся в улыбке Телемах.              — Я никогда не говорил обратного.              — Но думал об этом.              Щенок принёс палку, но отдавать не собирался, просто лёг рядом, держа её в зубах. Антиной протянул руку, желая забрать, но тут же послышалось рычание, которое усиливалось при любой попытке забрать палку.              — Я же говорю, что ты разбаловал, — заключил Антиной с нарочито тяжёлым вздохом.              — У него просто свой характер. Такой же сложный, как твой.              — А что с моим характером не так? — возмутился Антигной. И тут же заслужил удивлённо-насмешливый взгляд.              — Ничего. Я просто говорю, что Никс хорошо поддаётся обучению. Но если нагадит в углу, то просто характер показать хочет. И вы с ним похожи.              — Не смешно. Ещё одно слово, и я сгрызу твои сандали.              — Ну хоть не в углу нагадишь.              — Не надо меня недооценивать.              Смех Телемаха разнёсся по саду.              — Мне тебя тоже дрессировать следует? — спросил он.              — Если я замечу, что ты пытаешься предпринять хоть одну попытку… — Антиной надеялся, что его голос звучал достаточно угрожающе.              — Не попытаюсь. Мне не обязательно это делать, — отмахнулся Телемах.              Он прислонился ближе, почти прижался к груди Антиноя.              Щенок наконец выпустил палку и теперь ожидал, когда с ним снова начнут играть. Антиной потянулся взял её, снова кинул на этот раз чуть подальше. И на этот раз вслед за ней побежал ещё и Арис.              — Я рассказывал, как Аргус не поддавался дрессировке? — спросил Телемах. — Он всегда просто притворялся, что крепко спит, и не шевелился. Я его тряс, пытался двигать, а ему было всё равно. Он не отзывался. Только глаза иногда открывал, чтобы проверить ушёл я или нет. Просто удивительно, как я смог научить его хоть чему-то.              Антиною это не казалось таким уж удивительным — Телемах был невероятно способным и талантливым.              — А у меня никогда не было никаких питомцев, — сказал он. — Когда я был помладше, я хотел собаку, но почему-то не просил. Хотя мне бы подарили, если бы я сказал. А потом вырос, и стало даже как-то хорошо, что ни о ком заботиться не надо было.              Щенки возвращались на перегонки. Палка была в зубах Ариса, а Телемах от этого победно улыбнулся, будто у них было какое-то соревнование.              

***

      

      Аргус лежал между стульев Телемаха и Одиссея. Стратегически важная позиция, потому что оба пытались подкармливать его едой со стола незаметно. Это было даже несколько забавно, учитывая, как Одиссей отстаивал совершенно обратное отношение.              — Ты сегодня в удивительно хорошем расположении духа, — заметил Одиссей с абсолютной невозмутимостью на лице, будто не он только что угостил пса. — Что-то случилось?              — Нет, ничего, — покачал головой Антиной.              Он столкнулся с весёлым взглядом Пенелопы. Они тут же отвели друг от друга взгляд. Та тоже это всё заметила, но делить это веселье друг с другом не желал никто из них. И всё же в этом было что-то обыденное.              — Разве это не чудесно собраться всем вместе? — добавил Антиной таким тоном, словно говорил про самые обыденные вещи.              Телемах подавился, Одиссей смотрел на него с откровенным недоверием. Пенелопа… она явно немного злилась, что такое поведение, учитывая всё остальное происходящее здесь, показалось ей смешным.              — У тебя всё хорошо? — наконец сипло уточнил Телемах.              — Более чем.              Аргус начал беспокойно вертеть головой, не понимая, почему его перестали кормить, вот только на него больше не обращали так много внимания, как раньше.              Телемаха этот ответ не успокоил, Антиной лишь пожал плечами и кивнул в сторону пса. Телемах смутился мгновенно, пришлось наклониться к нему и прошептать:              — Твой отец также делал.              Телемах кивнул недоверчивый взгляд в сторону Одиссея, пытаясь понять, мог ли человек, который говорил о том, что нельзя давать собакам еду со стола, так сильно баловать Аргуса. Учитывая, как тот постоянно поворачивал голову в сторону Одиссея и облизывался в явном предвкушении, то мог.              Телемах фыркнул и закатил глаза.              Всё это не могло ускользнуть от Одиссея, так что теперь он вообще не смотрел в сторону своего пса, старательно делая вид, что ни в какой подобной деятельности он не был замечен.              Почему-то это всё вызывало совсем неправильные чувства. Антиной начал чувствовать от всего этого странное спокойствие. Он видел, как жила эта семья, как она функционировала. Одиссей не был монстром — что ни разу не оправдывало убийство Евримаха, но делало чуть менее невыносимым. Антиноя должно было напрягать, что он становился частью всего этого, пусть не семьи, а чего-то иного.              Но Телемах сидел и рассказывал про их путешествие, про то, как Антиной его научил подкручивать кости. И вместо того, чтобы стремиться подальше отсюда, думать о том, какая здесь невыносимо гнетущая атмосфера, думал о том, что стоит снова сыграть с Телемахом. Просто проверить, насколько хорошо обучил его, кто из них двоих жульничает лучше.              Ужин протекал на удивление спокойно. Антиной всё ещё был здесь чужим, но это хотя бы не давило так, как раньше.              — Значит, у вас всё серьёзно? — наконец медленно сказала Пенелопа. Это был не совсем вопрос, скорее желание услышать подтверждение, чтобы смириться с этим.              — Если бы было не серьёзно, мы бы уже давно придушили друг друга, — сказал Телемах. И Антиной одновременно с ним:              — Мы бы не стали друг друга терпеть, если бы не было серьёзно.              Они переглянулись, ухмыльнулись. Антиной был почти уверен, что улыбки у них абсолютно одинаковые.              Телемах был сейчас так близко. И так правильно сказал — в унисон с ним, — что просто хотелось прикоснуться к нему. Антиной знал, что вежливо было бы отвести взгляд и промолчать или перевести тему. И не думать, как хочется наклониться к Телемаху и поцеловать. Всё внутри требовало этого: показать, доказать, что Телемах его даже — нет, особенно — при них.              Поцеловать Телемаха при его родителях — далеко не худшее, что случалось за этим столом, да даже во всём дворце, если уж так подумать.              И Антиной наклонился к нему. Одновременно с этим Телемах потянулся к нему навстречу. Всё внутри переворачивалось от этого торжествующего чувства. Потому что Телемах сам стремился к нему, наплевав на всё вокруг.              Антиной даже не пытался скрыть улыбку. Пусть Пенелопа морщится, пусть Одиссей стискивает челюсти. Телемах сам поставил точку: он принадлежит Антиною, — и сделал это так, что уже не отвертеться. Тепло поцелуя горело на губах, но сильнее всего грело чувство: «он мой». И никто этого уже не изменит.              Краем глаза Антиной успел увидеть абсолютное замешательство на лице Одиссея, возмущение и шок на лице Пенелопы, а потом прикрыл глаза, и всё стало неважно совершенно. Кроме Телемаха, кроме его губ, кроме того, что они принадлежали друг другу.