Там, где страх его лежит

      Солнце ярко светило и приятно грело. Но гораздо лучше этого были прикосновения Телемаха.              Нужно было выбраться из дворца хотя бы ненадолго, чтобы не было пристальных взглядов, Одиссея, всей этой жутко давящей атмосферы, постоянного ощущения запертости. Лишь они вдвоём. Идея пришла к ним обоим почти что одновременно, просто одним вечером их обсуждения зашли на эту тему сами собой.              Берег моря оказался самым подходящим для этого места. Тем, что могло подарить спокойствие и умиротворение. И множество шуток про медуз из-за шрама на ноге Антиноя. На пятой он начал жалеть, что Телемах вообще умел разговаривать, и подумывал попытаться исправить это досадное недоразумение.              Но был готов потерпеть. Особенно сейчас, когда устроил голову у него на коленях и наслаждался тем, как Телемах водил по его плечам и ключицам кончиками пальцев, вызывая мурашки. И рассказывал про свой сон.              Телемаху почти каждую ночь что-то снилось. Иногда это были долгие сюжеты, иногда просто бред в три предложения. Это было слушать в любом случае интересно. Его тянуло к этим рассказам, будто Телемах не про сны говорил, а впускал его в ту часть своей головы, куда другим входа не было. Смешные подробности, нелепые образы — всё это Антиной ловил с вниманием, которое сам от себя не ожидал. И каждый раз ловил себя на том, что хочет слушать это каждое утро.              — …И я вышел из своей комнаты и понял, что дворец абсолютно пустой. Мне даже сейчас не по себе, когда я даже представляю такое. Это довольно жутко, когда людное место становится безлюдным. И я осторожно шёл, а у меня было ощущение, что за мной кто-то следит. Нужно было тебя найти, потому что мы то ли разделились, то ли ещё что-то, я не помню. А у меня даже оружия нет. Я ещё во сне подумал, что бред какой-то, я никуда не выхожу без того кинжала, который ты мне подарил, — весело заметил Телемах. — Я помню, я спал и сам себе во сне возмущался, что такого быть не может, но продолжал спать. Я в итоге дошёл там до какого-то места, а там совсем темно, как будто ночью, и какой-то человек впереди. Я зачем-то пошёл вперёд, продолжая возмущаться, что у меня нет оружия и это бред идти туда беззащитным. И я помню чёткую мысль, что такого быть не может, я вот дойду, мне понадобится кинжал, и он у меня будет, — Антиной фыркнул на эти слова. — И угадай, что случилось?              — Кинжал не появился? — лениво спросил он, прикрыв глаза, когда пальцы Телемаха прошлись по шее.              — Нет, я подошёл к человеку. Это был какой-то старик больной, но он резко побежал на меня. Я даже не понял, какое у него было оружие, я просто знал, что если он меня догонит, то я умру. И я бегу и понимаю, что двигаюсь очень медленно, а он — очень быстро. И в какой-то момент я просто упал, как будто меня подстрелили и убили, но упал почему-то на траву в саду около виноградника. И вот так проснулся. Меня во снах уже полторы недели постоянно убивают, — возмущённо поделился Телемах.              — Было бы хорошо, если бы мне тоже что-нибудь снилось, — заметил Антиной. — А то хожу потом и полгода рассказываю один единственный сон, как мне снилось, что за мной на площади толпа мертвецов гналась.              — Я меняться не буду, мне самому интересно. Позавчера мне снилось, что у нас есть домик на дереве, там меня совсем как-то глупо убили. Я рассказывал?              — Нет.              И Телемах принялся исправлять это.              Антиной слушал его сбивчивые рассказы о снах, и в этих полуясных образах было нечто странно тёплое. Словно сам факт, что Телемах делился с ним тем, что видел во сне, делал их ближе к настоящему дому. Будничное, простое, почти семейное.              Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой.              Пятьдесят дней с того разговора, и вот Антиной лежал на коленях Телемаха и слушал рассказы про сны, будто они были самыми нормальными и подходящими для такого спокойствия людьми. И всё было хорошо.              С того раза, как они обсуждали яд, не произошло ничего. Ничего ужасного, никаких криков, никаких попыток припомнить или отомстить. Яд лежал на том же месте, — Антиной проверял, — как и кинжал Телемаха. А сами они затихли. Всё было хорошо. Больше похоже на слишком счастливый сон.              Телемах ногтем царапнул плечо Антиноя.              — Метишь меня? — усмехнулся тот.              — Может быть, — эта загадочная улыбка была довольно любопытной.              Телемах продолжил легко проводить ногтем по плечу, оставляя новые полоски. Постепенно становилось понятно, что он старательно выписывал какое-то слово. Даже не нужно было знать начало, чтобы понять, что это по одному лишь окончанию.              Это было имя Телемаха.              Было ощущение, будто оно проникало под кожу, впитывалось, пускало корни, врастая там, чтобы остаться навсегда. Может быть, так и было. Дополнительные путы, против которых Антиной совсем не возражал. Пусть будет так.              Он перехватил руку Телемаха, сжал её.              — Что ты задумал? — спросил Антиной.              — В каком смысле? — то ли тот действительно не понимал, то ли притворялся.              — Ты слишком добрый.              — Не тебе в этом упрекать, — заметил Телемах и тут же предложил: — Мне стоит ударить тебя, чтобы тебе полегчало?              — Не надо, — фыркнул Антиной.              — Я могу.              — Ты слишком счастливо об этом говоришь.              — Я просто счастлив от мысли, что могу сделать тебе лучше, — весело сказал Телемах. Тут же последовал лёгкий щелбан в висок Антиноя. — У меня получилось?              — Я начинаю думать, что позволяю тебе слишком много, — нахмурился тот. Кажется, на это напускное раздражение не повелись.              Тогда для пущей убедительности пришлось даже подняться. А жаль, ведь на коленях Телемаха было удобно лежать.              — Собираешься мстить? — уточнил он, прищурившись. — Я буду отбиваться.              — Я в ужасе, — с сарказмом произнёс Антиной. — Это когда ты хоть раз от меня отбился?              — Я же говорил, мне достаточно ударить тебя хотя бы один раз.              Телемах щурился от восходящего солнца и бликов на воде, но всё же осматривал Антиноя будто в первый раз. Это было просто несправедливое преступление, что он позволял себе разглядывать Антиноя, который был лишь в набедренной повязке, когда сам так и не разделся.              — Из тебя ужасный любовник, — заметил Антиной. — Угрозы расправы я слышу чаще, чем комплименты.              — Это мой способ признаваться тебе в любви, — хмыкнул Телемах.              — Как романтично. Если ты попытаешься перерезать мне горло, я могу это рассматривать, как предложение?              — Только в том случае, если я оставлю хотя бы царапину. Иначе это был лёгкий флирт, — почти ласково произнёс он. — А какие же у тебя способы признаваться в любви?              — Держать тебя, — рука Антиноя неспешно, будто невзначай перебиралась по песку, — очень крепко. Чтобы у тебя не осталось сомнений, с кем ты. Вот так.              И обхватил лодыжку Телемаха, резко потянул его к себе. От такого резкого движения взметнулось облако из песка, Телемах упал на спину, а Антиной склонился над ним, припечатывая новым поцелуем, не позволяя подняться.              В итоге, песок попал, Телемах недовольно мычал и брыкался, явно не разделяя веселья. А когда Антиной всё же его отпустил, стал отплёвываться от песка. Причём преимущественно именно в сторону Антиноя.              — Ты невыносим, — проворчал Телемах.              — Не ври, что тебе не понравилось, — улыбнулся Антиной.              — Мне бы понравилось гораздо больше, если бы мне не пришлось есть песок. И если бы ты сказал что-нибудь другое, — в его голосе явно слышался намёк.              Антиной склонил голову набок, пытаясь понять, что от него хотят. Улыбка у Телемаха была слишком хитрой, и Антиной не был уверен: нравится ему этот или нет.              — Что-нибудь другое? — наконец уточнил он.              — Не знаю. Сказал бы, что готов выполнить моё желание, — сказал Телемах, старательно делая вид, что это он так, к примеру.              Ах вот оно что. Он просто чего-то хотел. Интересно, он уже понимал, что может заполучить почти всё что угодно, стоит только попросить, или всё ещё пытался нащупать эту грань?              — Выполнение желания нужно заслужить, — сказал Антиной, решая, что не будет помогать осознавать всю власть, которая оказалась в руках Телемаха.              — И как же? Найти тебе самую красивую ракушку?              — Я похож на человека, которого можно купить ракушкой? — с притворной обидой уточнил он.              — И чем же тебя можно купить? — вполне серьёзно поинтересовался Телемах.              — Меня нельзя купить. Можно уговорить. Или обмануть, — начал перечислять Антиной. — Хотя… иногда я сдаюсь за поцелуй. Если очень хорошо попросить.              И совсем внезапно Телемах подобрался ближе. Он всё ещё щурился от яркого солнца. Антиною бы поменять их местами, чтобы Телемах сейчас смотрел на него своими прекрасными широко распахнутыми глазами.              Телемах поцеловал первым. Антиной снова замер всего на секунду, даже позволил на этот раз вести их поцелуй. Сначала медленно, потому что Телемах явно лишь дразнил. Потом чуть быстрее, с привычной жадностью. Антиной положил ему руку на затылок.              Так легко, так естественно ладони Телемаха обхватили его лицо, прижимая ближе. Короткий укус на губе, Телемах внезапно оказавшийся на его коленях, рука Антиноя на его талии. Всё было так, как будто так и должно было быть.              Он позволил Телемаху чуть запрокинуть свою голову — такое, кажется, было впервые за всё время, — чтобы было удобнее его целовать.              Губы Телемаха требовали, тянули, будто выжигали всё сопротивление, хотя сопротивляться и не очень хотелось.              — Я заслужил желание? — спросил Телемах, не отстраняясь слишком далеко. — Или нужно ещё раз поцеловать?              Невероятный соблазн сказать, что нужно ещё. Но он всегда может попросить об этом позже.              — Что за желание? — решил уточнить Антиной.              — Танец, — выпалил Телемах с каким-то чересчур сильным предвкушением.              — Ты снова об этом? Я же уже отвечал.              — Это было давно.              Не так уж и давно, но Телемаха сейчас вряд ли переспоришь, тем более, когда дело касалось подобной мелочи, как время. Какая разница, когда это было, если было важно, что Антиной сказал?              Хотя, честно признаться, эта мысль сейчас не вызывала той волны возмущения, что раньше.              — Какой ты удивительно настойчивый, — заметил Антиной, прижимая его чуть ближе к себе. — И что же именно тебе не даёт покоя так сильно: мысль о шелках или о том, что я могу подчиниться твоей прихоти?              — Всё сразу, — ответил Телемах, совершенно не скрывая своей ужасной заинтересованности.              — Танец… — задумчиво проговорил Антиной. — Если ты так просишь… Может быть. Когда-нибудь.              Это даже не обещание. Так просто, чтобы заставить Телемаха чуть-чуть попереживать, помучаться этими мыслями и образами. Это не обещание, но Телемах по какой-то причине смотрел так, будто это было именно оно, будто он ожидал этого “когда-нибудь” в ближайшее время.              Ну и глупость. Антиной на такое в жизни не согласится.              — Я запомнил, — как-то зловеще сообщил Телемах.              — Когда-нибудь — это довольно растяжимое понятие, — на всякий случай напомнил Антиной.              — Я знаю, не переживай. Я просто подумал, что это было бы красиво. Ты красивый. И, наверное, я бы не смог смотреть, не коснувшись.              Звучало слишком соблазнительно, когда Телемах говорил об этом вот так. Но раньше, чем Антиной успел придумать ответ, тот уже заметил:              — Вот и комплимент, кстати. Видишь, я могу не только угрожать.              — Всего один, — заметил Антиной. — Но лучше начинать хоть с чего-то.              Телемах фыркнул, поднялся. Отпускать его совсем не хотелось, пальцы мазнули по его талии, будто всё ещё пытаясь задержать. Если сейчас притянуть его обратно, он будет говорить, что Антиной его удерживает или нет?              Наверное, нет. Сейчас Телемах казался слишком умиротворённым, чтобы думать о том, что потом обычно использовал, как аргумент против.              И всё же Антиной позволил ему подняться.              — Давай прогуляемся, я устал сидеть, — сказал Телемах.              Антиной поднялся следом.              Они шли неспешно. Телемах задумчиво смотрел вдаль, сейчас его плечи были расслаблены. Всё ещё всё было слишком хорошо и просто, и совсем не хотелось, чтобы это заканчивалось.              В голове почему-то продолжал крутиться разговор про танец. Слова Телемаха, его восторженный взгляд. Интересно, может ли Телемах выглядеть ещё более восторженно? Антиной не собирался проверять это таким способом. Было множество различных вариантов того, как можно добиться этого иначе.              И всё же Телемаху хотелось именно танца. Из всего, что он мог придумать и предложить, он выбрал именно это, — потому что Антиной сам подвёл его к этой мысли. Просто смешно.              — Какие у тебя любимые цветы? — внезапно спросил Телемах, вырывая его из мыслей.              — С чего вдруг такие вопросы? — с подозрением уточнил Антиной.              — Просто подумал, что никогда не интересовался и не знаю этого. Вдруг пригодится.              — Не знаю, — пожал плечами Антиной. Он никогда особо и не задумывался, какие у него любимые цветы. Но сейчас понимал, что, наверное, были те, которым он всё же отдавал предпочтение. — Розы.              — Красивые, но могут ранить? — с улыбкой уточнил Телемах. — Как ты?              — Не ищи скрытых смыслов там, где их нет. Они просто красивые и вкусно пахнут. Вот и всё.              — Мне в детстве очень не нравился их запах, а потом начал. И было очень неудобно признавать, что всё поменялось Я, наверное, ещё год ходил и очень неловко ругал их запах.              Антиной фыркнул. Он смотрел на Телемаха, на своего волчонка, на своего стойкого врага, который сейчас будто бы и не ожидал никакого подвоха. Его не нужно было удерживать, не нужно было строить долгоиграющих планов, лишь бы всё не развалилось. Телемах был здесь, потому что хотел.              — Мне никогда не нравился запах пионов, — поделился Антиной. — Но их очень любила моя мать, поэтому в период цветения весь дом был заставлен ими. Это было невыносимо.              Телемах задумчиво хмыкнул себе под нос. У Антиноя возникло ощущение, что он только что вручил оружие против себя.              Из головы всё ещё не шли мысли о танце. У Телемаха, наверное, тоже, раз он снова поднял эту тему. Представлял, как это всё могло бы выглядеть. Представлял Антиноя. В шелках. Иначе бы снова не просил, иначе бы ещё тогда выкинул это из головы. Он хотел этого. Хотел Антиноя.              О какой ерунде он сам сейчас думал и не мог прекратить.              — Зато потом десять лет у тебя не было такой проблемы, — невозмутимо заметил Телемах.              Антиной сначала даже не понял, о чём тот. Цветы. Они говорили о цветах. А теперь ему припоминали то, как он поселился в чужом доме.              — Между ужасными пионами и кучей идиотов, которые меня раздражают, я выберу цветы. От них я хотя бы могу избавиться, и мне ничего за это не будет.              — А мне казалось, тебе нравились женихи. Они все слушались тебя.              — Мне нравилась власть, а не они, — поправил Антиной. — А идиотами проще управлять.              — Особенно, если они тебя боятся, — хмыкнул Телемах.              Власть. Не обязательно ведь отдавать всё это в руки Телемаха, верно? Антиной может дать ему то, что тот так сильно хочет, но на своих условиях. Телемах будет только смотреть. Будет влюблённо молчать, затаив дыхание. Антиной если и сделает это, то это не потому что Телемах просит — потому что он сам хочет, чтобы Телемах сгорал от желания.              Антиной навсегда станет тем, что невозможно забыть. Пусть Телемах видит, что Антиной может быть для него всем. Пусть привыкает.              Правда, судя по его взгляду, он уже привязан настолько, насколько это возможно сейчас. Но этого никогда не будет достаточно. Не тогда, когда можно добиться гораздо большего.              — Мне нравится не только, когда меня боятся, — ответил Антиной.              — Я знаю. Но страх — твой любимый способ удержания контроля, — Телемах послал в него серьёзный взгляд.              — Только тогда, когда все остальные ничего не смыслящие глупцы, которым даже объяснять что-то бесполезно. Я не пытаюсь запугивать тех, кого уважаю и считаю равным.              Это правда. Яркий пример: Евримах. И Амфином, который, пусть никогда и не нравился, всегда вызывал уважение из-за стойкости своих принципов. Глупый принципов, но всё же. Антиной даже изредка прислушивался к нему.              — И тех, кого не выйдет запугать, — добавил Телемах. — Моего отца, например.              Тут не поспоришь.              — О чём ты переживаешь так сильно? — спросил Антиной, решая, что пора завязывать с этими хождениями вокруг да около.              — Ты почти никогда никого не уважаешь и не считаешь, что другие хоть чего-то достойны. Как я могу быть уверенным, что всё будет хорошо, когда ты станешь советником?              Антиною нравилось это “когда”, нравилась эта определённость, что его положение укреплялось, что от него совсем скоро будет почти невозможно избавится. Нравилось, что Телемах привязывал себя к нему абсолютно добровольно. Не по принуждению, не от безысходности, а потому, что хотел.              — Я уважаю тебя, — сказал Антиной. — Этого достаточно, чтобы я не портил ничью репутацию и прислушивался, даже если говорить будет идиот, если ты будешь того хотеть. Я буду прислушиваться к тебе, не к ним.              Телемах нахмурился, обдумывая эти слова. Не худший вариант из возможных, но точно не то что ему бы полностью понравилось, на что он бы согласился без раздумий, что, впрочем, не так уж и важно. Это больше, чем Антиной мог дать когда-либо до этого.              — Для начала этого хватит, — заключил Телемаха.              Планы у него были слишком амбициозными. Его это никогда не останавливало, так что Антиной с удовольствием посмотрит на эти попытки.              

***

      

      Антиной не знал, как именно, но каким-то образом Телемах смог забраться в его голову и закрепить там мысли о танце. Чем больше было попыток вытравить эти мысли, тем ярче были образы.              На пятьдесят третий день Телемах заметил, что тот снова притих. Антиной лишь отмахнулся, не желая ничего из своих мыслей произносить вслух. Уверил, что всё хорошо, что это пока лишь мелочи. Телемах не выглядел слишком убеждённым, но после нескольких настойчивых заверений заметно расслабился.              В голове промелькнуло то, как Телемах мог бы на него смотреть. Восхищённо, абсолютно преданно, так, что становилось понятно: никого больше для него уже не существовало и никогда не будет существовать.              Хотелось окончательно свести его с ума, потому что того, что было сейчас, очевидно, недостаточно.              Желания владеть, соблазнять, дарить, подчинять и боготворить сплетались между собой.              Антиной не говорил заранее, что именно он придумал, даже не позволял себе намекнуть, хотя под постоянными настойчивыми расспросами очень хотелось это сделать. Телемах хорошо умел убеждать, но всё же недостаточно.              Потребовалось десять дней, чтобы подготовиться.              Он знал, что это глупо. Глупо и безнадёжно унизительно — носиться с этим танцем, как будто он, Антиной, не господин своей воли, а просто… мальчишка, которого дразнят, причём очень успешно. Но воспоминание о том, как Телемах сказал это — почти всерьёз, с внезапно сильным ожиданием — вцепилось в голову невероятно сильно. Не отпускало.              Телемах так быстро и просто согласился на его “когда-нибудь”, как будто это было обещание. Как будто Антиной что-то должен.              А он никому ничего не должен был. И злился на себя за то, что вообще мысленно оправдывался непонятно перед кем.              Он выбирал одежду. Всё было не то. Слишком простое. Слишком кричащее. Антиной не должен был выглядеть, как обычно. И не должен был выглядеть, как выглядел бы фаворит.              Мысль об этом постоянно заставляла кривиться.              Он должен был стать видением. Искушением, от которого невозможно было оторваться.              Антиной выбрал красный. Конечно, красный. Цвет крови, власти, желания, в конце концов.              Потом он стал репетировать. В комнате, которую ему так благородно предоставили в самом начале, а он это проигнорировал и обосновался в покоях Телемаха. Вот она и пригодилась. Он двигался как пантера, как тень, как змея, и время от времени замирал, слушая, как билось сердце. Иногда его движения превращались в злость — он резко бросал руку, как будто хотел нанести удар мечом, которого не было. Иногда — в почти неприличную мягкость, когда пальцы скользили по бедру, по животу.              Антиной спрашивал сам у себя насмешливо: “Ты ведь хочешь, чтобы он умер от этого, да? Чтобы смотрел, как одержимый.”              Да. Он хотел всего этого.              Шестидесятый день, когда Телемах вечером вошёл в комнату и застыл на пороге. Тут же захлопнул за собой дверь, не сводя взгляд с Антиноя.              А тот невозмутимо стоял около стола, покручивая в руке кубок с вином. И насмешливо смотрел на стремительно краснеющего Телемаха. Он знал, что был хорош, непозволительно хорош.              Ткань была почти невесомой, подчёркивало каждое движение. Казалось, будто она жила своей жизнью — дразнила, скользила, обещала больше, чем позволяла увидеть. Полупрозрачные слои едва прикрывали кожу, и каждый шаг, каждый поворот делал Антиноя похожим на воплощение самой страсти.              Взгляд Телемаха вспыхнул сначала диким восторгом, после настороженным немым вопросом.              — Ты просил, — заметил Антиной. — Ты хотел. Ну что ж, ты получил.              Вот и посмотрит, сможет ли Телемах после этого не захотеть его ещё больше.              — Просил? — уточнил Телемах, скользя взглядом по телу Антиноя. Что ж, он потерял способность думать только от одного вида, уже неплохо.              — Танец, волчонок, — всё также самодовольно и насмешливо.              Теперь в глазах напротив читалось недоверие, неверие, надежда. А после он удовлетворённо улыбнулся.              — Вот оно что, — протянул он.              Антиной махнул рукой, приглашая его присесть. Браслеты на руке звякнули. В этой тишине звук показался слишком громкий и многообещающим.              — Почему ты передумал? — спросил Телемах, устраиваясь поудобнее на кровати. Он явно был готов смотреть, совсем не желал пропустить ни единого движения.              — Я не отказывал, чтобы передумать, — сказал Антиной, ставя вино обратно на стол. — А теперь помолчи, пока я действительно не передумал.              Телемах тут же замолчал, даже выпрямился, чтобы к нему никак нельзя было прикопаться. Только сидел в полутьме, слишком тихий, слишком неподвижный. Смотрел и, кажется, будто почти не моргал.              Антиной сделал первый шаг медленно, словно прощупывал границы. Воздух сдвинулся, ткань на бёдрах дрогнула. Он знал, как это выглядит. Знал, что каждое его движение — оружие. Телемах не смел оторвать взгляд.              Пока Антиной подходил ближе, позволил себе сделать повернуться вокруг своей оси. Тихий звон браслетов разнёсся по комнате. Он знал, как свет ложится на его тело в полупрозрачной ткани. Знал, что каждый шаг — приглашение, но с оговоркой: ты можешь смотреть, но не трогать. Пока.              Лицо Телемаха выражало абсолютное обожание, не менее. Казалось, ему сейчас хватит и этого всего, больше он и не попросит, если остановиться. Но останавливаться не входило в планы.              Танец начался с шага. Один мягкий, точный, как удар сердца. Потом второй. Он двигался не под музыку, а под собственное дыхание, под напряжение воздуха, натянутого между ними. Бёдра плавно раскачивались в такт невидимому ритму, словно волна шла по ногам, через живот и растворялась во взгляде, который он бросал на Телемаха.              На повороте он остановился. Медленно склонил голову набок, будто оценивая. И потом, почти играючи, провёл пальцем по золотой цепочке у бедра.              Наблюдать то, как Телемах неосознанно придвинулся ближе, было победой, решительным шагом к его полной капитуляции.              Антиной всего за пару шагов оказался ближе. Завис над ним на одно мгновение, и отстранился. Заставил желать приближения. Лишь напоследок успел стянуть золотой венок и устроить её у себя на голове, а другой рукой пальцем подцепил подбородок Телемаха.              Тот уже завороженно потянулся, чтобы схватить его за руку. Но Антиной отошёл слишком быстро. И ответил на это разочарованное выражение лица полной превосходства улыбкой.              Танец продолжался. Он поднимал руки, переплетал их над головой, изгибался, двигался то резко, то плавно, как змея. Спина прогибалась, золотой венок будто бы насмешливо поблёскивала в волосах.              Телемах то не дышал совсем, то дышал слишком часто. И оба эти состояния нравились Антиною в абсолютно равной степени. Как нравилось и то, что именно он был причиной всего этого.              Резкое движение. Антиной обернулся. Столкнулся с Телемахом взглядом. А тот мысленно будто бы уже хватал, рвал, царапал.              Вот пусть пока и мучается со своими мыслями. Они ведь именно этого так и хотел, именно об этом мечтал, так что пускай наконец наслаждается.              Телемах выдохнул имя Антиноя. Это было больше похоже на молитву, чем на попытку позвать.              Теперь танец стал медленнее, чтобы Телемах смог рассмотреть всё как можно лучше. Раз уж он так сильно этого хотел. Наклон головы, вздох, как будто случайный изгиб запястья, сдвиг бёдер.              Ещё один поворот. Последний.              Антиной замер, смотря на Телемаха через плечо.              Несмотря на то, что танцевал лишь один, тяжело дышали оба.              — Ну как? — чуть высокомерно уточнил Антиной, стараясь не заострять внимание на мысли, что ответа от ждал с замиранием сердца.              Он знал, что он был невероятно хорош. Но ему нужно было услышать это непосредственно от Телемаха.              — Потрясающе, — выдохнул тот хриплым голосом.              Антиной неспешно подходил ближе. Уже и сам не знал, кого именно дразнил и мучил, потому что ужасно хотел схватить его, сжать посильнее, поцеловать.              Телемах внезапно резко подался вперёд, потянулся, схватил его за руку. С силой, с жаждой, которая граничила с отчаянием. Потянул к себе. Поцелуй вышел резким, вышиб весь воздух. Телемах тянул на себя дальше, заставляя подобраться к кровати ближе, забраться на неё.              У него дрожали руки, когда он цеплялся за плечи Антиноя. У Антиноя горело всё тело.              У Телемаха всегда были невероятно горячие руки, а сейчас они ещё сильнее обжигали. Его дрожащие, непослушные пальцы пытались освободить Антиноя от одежды, а тот совсем не собирался помогать в этом, предпочитая наблюдать за мучениями.              Предпочитал целовать его, переходить на шею и плечи, развязывать пояс, наслаждаясь, что Телемаха раздеть гораздо легче. Потому что это уже давно пора было сделать.              А тот поддавался удивительно легко. Телемах едва ли отвлёкся для того, чтобы откинуть свою одежду подальше, как снова вернулся к своему занятию. Антиной весело прикусил его мочку уха, вызывая резкий выход, и лишь после этого начал охотно помогать.              Хотя, раздевать его не особо требовалось. Всё это он бы скорее назвал украшением наготы.              — Ложись, — сказал Телемах.              Антиной хмыкнул, приподнял брови, но всё же подчинился. Медленно, лениво, напоминая, что это только его решение. Но он лёг.              — Не знал, что ты умеешь приказывать, — насмешливо прошептал Антиной, глядя на него снизу вверх.              Всё это было странно и непривычно, мысли метались в попытке понять, что придумал Телемах. А тот склонился над ним, прижал плечи к постели, хитро улыбаясь. Антиной начинал догадываться, к чему всё шло.              Почему-то он был не против. Привычное возмущение бушевало в груди, но вместе с ним была мысль, раз уж он уступил Телемаху сегодня в танце, то почему бы не попробовать уступить в этом?              — Знал, — ответил Телемах, целуя его шею. — Может быть, просто забыл. Но я запомнил твои слова о том, что тебе нравится, когда я приказываю.              Антиной почти уверен, что сказал он это не совсем так. Но одна мысль, что Телемах думал об этом, крутил в голове, запустила волну мурашек по телу. Он потянул Телемаха за подбородок к себе, поцеловал, укусил первым.              А тот охотно отвечал, всё равно продолжая прижимать к кровати.              Другая рука Антиноя легла на лопатки Телемаха, чуть надавила, притягивая ближе. Тот не забрался сверху, не устроился на бёдрах Антиноя, что было несколько разочаровывающим, пусть и ожидаемым.              Вместо этого он сжал плечи Антиноя сильнее, царапнул их и прошептал:              — Перевернись, — это просьба, требование, приказ.              Глаза у Телемаха лихорадочно блестели, пальцы опустились, пересчитали рёбра, огладили талию, снова пошли вверх, не тронув бёдра. Антиной довольно потягивался и выгибался под этими прикосновениями. Сверкнул озорной улыбкой на слова Телемаха, а после лениво, почти что грациозно перевернулся на живот. Будто он делал одолжение.              Так и было.              Антиной неспешно, дразняще встал на колени, опёрся локтями на кровать. Он не слышал дыхания Телемаха вероятно потому, что тот действительно перестал дышать. Антиной обернулся через плечо, ухмыльнулся.              — Так? — уточнил он.              — Именно, — выдохнул Телемах, проводя по его спине, обводя каждый позвонок.              А после склонился, оставил на ней дразнящий поцелуй, тут же отстранился. Его рука продолжала следовать ниже, опустилась на бедро, сжала его. Крепко, почти что больно.              Это было какое-то сумасшествие, что Телемах так близко, такой невероятно желанный, но у Антиноя просто не было возможности дотронуться до него в ответ. Также сильно стиснуть в своих руках, вцепиться зубами.              Телемах прижал губы к самому нижнему позвонку. Там, где спина переходит в ягодицы. Внезапно укусил, заставляя Антиноя глубоко вдохнуть.              — Ты ещё ниже укуси, — с сарказмом посоветовал тот, сейчас даже радуясь, что Телемах не видел его покрасневшего лица.              Жаль только, что и лица Телемаха нельзя было увидеть.              А затем зубы действительно сомкнулись на ягодице. Антиной издал что-то среднее между вскриком и стоном, выругался себе под нос. А Телемах засмеялся.              — Что-то не так? Ты же попросил, — поддразнил он.              — Чтоб ты так делал всё, о чём я тебя просил, — отозвался Антиной.              Ему бы возмутиться, ему бы перевернуться и взять всё в свои руки. Но тут губы Телемаха коснулись его бедра, потом это был язык. Антиной зажмурился, прогнулся в спине больше. Как бы ему хотелось сейчас увидеть лицо Телемаха.              Череда восхитительных укусов.              — Где масло? — спросил Телемах.              Антиной кивнул в сторону шкатулки, а внутри всё перевернулось. От осознания происходящего, от предвкушения.              — Рядом с ядом? — ехидно уточнил Телемах, потянувшись в ту сторону. — Теперь я думаю, что мне стоило переживать больше.              — Ты драматизируешь, волчонок, — усмехнулся Антиной и замер, когда снова почувствовал руку на своём бедре.              И почему-то замер, лишь одними кончиками пальцев поглаживал и иногда царапал. А Антиной сгорал даже от этого. Готов был клясть Телемаха на все лады, лишь бы тот наконец пошевелился, чтобы продолжил. Это было не про покорность. Это была настоящая жадность. Он хотел Телемаха так сильно. Как можно ближе. Глубже.              Наконец рука сдвинулась, прикосновение исчезло вовсе, чтобы вернуться вновь.              Антиной закусил губу, когда пальцы Телемаха оказались внутри в него. Его тело так легко и естественно подавалось навстречу, — с Телемахом никогда не бывало иначе, — мышцы сами расслаблялись под этими неуверенными, но решительными прикосновениями. Сначала неуверенными.              Стоило только захотеть сказать “Слишком медленно”, как Телемах ускорил движения.              Он помнил всё, что делал Антиной, и сейчас использовал это против него самого. Давление — здесь, пауза — после особенно резкого вдоха и прерывистого выдоха, угол такой, чтобы заставить закатить глаза.              Антиной цеплялся за простынь, прогибался в спине ещё больше.              Пальцы исчезли, настала короткая пауза, немного времени, чтобы отдышаться.              Рука Телемаха запуталась в волосах Антиноя. Так сладко, так многообещающе. И одновременно с тем, как Телемах вошёл в него, волосы натянулись, Антиной запрокинул голову.              Протяжный стон. Перед глазами всё на секунду помутилось, он ещё сильнее сжал простынь.              Было так невыносимо, что Телемах мог касаться его где угодно и касался — снова пересчитывал рёбра, положил руку на живот, переместил на бок, сжал его посильнее, дальше бедро, на котором остались следы от ногтей, — в то время, как Антиной не мог ничего.              Телемах впился зубами в его лопатку, вырывая продолжительный стон. На это место опустился поцелуй. И теперь, когда он был близко к уху Антиноя, тот смог расслышать то, как стонал сам Телемах.              Лишь бы только не отстранялся, лишь бы только продолжал позволять слушать эти прекрасные звуки. Шум крови в ушах и стук сердца почти перекрывали всё это, от того каждый вздох, каждое мычание и стон были на вес золота.              И даже этого было слишком мало. Антиною казалось, что он никогда не сможет насытится. Ему никогда в жизни не хватит Телемаха, всего, что тот мог когда-либо подарить.              Удовольствие прокатывалось по телу, вспыхивало особенно ярко в тех местах, до которых дотрагивался Телемах.              Ещё один укус остался на спине вместе с очередным толчком. Антиною казалось, что он задыхался. Ему казалось, что весь воздух в комнате выгорел.              Телемах не шептал, когда что-то говорил, и от этого кружило голову. Слишком громко, слишком уверенно. Какие-то обещания любви, верности, звал его по имени, всё звал и звал. Антиною так нравилось, как его имя слетало с этих прекрасных губ — ему не требовалось их видеть, чтобы делать такие утверждения, это был неоспоримый факт. Каждый раз имя выражало что-то новое: просьба, мольба, приказ, молитва, восхищение.              Антиною нравился каждый раз, когда Телемах произносил его имя одновременно со стоном.              А сам он не мог сказать ничего. Хотел так много, но слова застревали в горле, становились такими неважными.              Быстрее, резче, ближе, я невероятно люблю, мой, только мой, волчонок, мой самый дорогой и любимый враг.              В голове всё перемешалось. Тело напряглось, Телемах снова укусил плечо, сдавленно промычав.              Антиноя затрясло, глаза закатились, мир сузился до одного Телемаха — и как же он любил, когда такое случалось вне зависимости от обстоятельств. А движения Телемаха стали ещё более неровными, дыхание у него сбилось окончательно. И он расслабился.              Телемах устало рухнул на кровать первым, Антиной — следом за ним, протянул руку, обхватывая его запястье, чтобы притянуть к себе. Потому что Телемах должен быть рядом, это правильно.              Тот устроил голову у него на груди — жест очень доверчивый, — и Антиной просто не мог перестать любоваться. Телемах красив, невероятно красив. И слишком прекрасен во всех отношениях, чтобы принадлежать кому-то другому.              Антиной сожжёт любого, кто попытается дотронуться до Телемаха.              Тот выглядел невероятно умиротворённо и довольно, и Антиной поглаживал его по затылку.              — Если ты теперь думаешь, что можешь командовать мною в постели… — лениво бросил он.              — Я и так тобою командую, — ответил Телемах, даже не потрудившись открыть глаза.              Антиной несогласно фыркнул.