If Memories Could Bleed

Четвёртый курс, 1994 год. Конец вполне может быть началом — если перефразировать одну старую цитату. Хотя та, кого называли Самой Умной Ведьмой Своего Времени, никогда не придавала особого значения подобным бессмысленным словам. Это было всего лишь утешение — способ поддержать в горе и трудные времена, заставить людей поверить и вновь зажечь в себе хоть искру надежды, давно потушенной. Это было как напоминание: пусть сейчас всё мрачно и безысходно — солнце снова взойдёт, и день начнётся заново. Что плохое не вечно, а хорошее обязательно победит, как и должно быть. Всё снова сводилось к той же самой идеологии: добро против зла, тьма против света. А она всегда ненавидела такие границы. Но чтобы понять её мысли — а значит и её саму — нужно начать с некоторых вещей. Прежде всего: её звали Гермиона Джин Грейнджер, и она была маглорожденной ведьмой… хотя ни одно из этих определений не продлилось слишком долго. И второе, не менее важное: её жизнь не была счастливой. По крайней мере, сейчас — уж точно нет. Когда-то были украденные мгновения радости и покоя в ранние годы обучения в Хогвартсе, когда она оказывалась зажата между своими лучшими друзьями — Роном Уизли и Гарри Поттером. Она и смеялась, и плакала за те годы, проказничала и блистала в учёбе — даже когда хваталась за большее, чем могла осилить. Гермиона Грейнджер даже заставляла себя ходить на матчи по квиддичу, несмотря на страх перед этим видом спорта и тот факт, что её друзья принимали в нём участие. Она не боялась высоты как таковой, но боялась падения с неё. Гермиона Грейнджер целовалась и сплетничала о симпатичных мальчиках в своей спальне, иногда даже ходила на свидания в Хогсмид. Хоть её соседки по комнате с самого начала и не были с ней близки, а её главные друзья были парнями, она со временем научилась дружить с девочками. Это сильно упростило ей жизнь — особенно когда её лучшие друзья в очередной раз ссорились. Но теперь, когда весь мир погружался в войну, а она сама оказалась в самом центре событий, ей было трудно вспомнить те беззаботные, радостные времена. Выходные в Хогсмиде, мимолётные поцелуи в библиотеке с квиддичными звёздами, смех над дурацкими шутками и жалобы на домашку по зельям — всё это теперь казалось глупостью. Эти воспоминания были как пламя спички: вспыхивали, но без кислорода — без надежды — быстро угасали в мире, погружённом во тьму. Гермиона могла с точностью назвать момент, когда мир начал холодеть. Когда счастливые мгновения стали исчезать, а тяжесть мира легла ей на плечи — вместе с её друзьями. Если бы она хотела смотреть на всё в самом мрачном свете, то могла бы назвать причиной свою первую поездку в Хогвартс — год, когда всё началось и всё изменилось. Но она всегда гордилась своей логикой. Так что, если мыслить логически, мир перевернулся в день, когда Волан-де-Морт вернулся. В четвёртом курсе. В день, когда умер Седрик Диггори. Всё произошло за минуту — не больше и не меньше. Седрик Диггори был возвращён её лучшим другом на поле Турнира Трёх Волшебников — мёртвым и холодным. Гарри не двигался с места, опустившись на колени в изорванной мантии, в крови, с криками. Этот образ навсегда врезался в её память — как бы сильно она ни старалась стереть его. Она замерла на трибуне, обездвиженная страхом, когда он кричал одно и то же снова и снова: он мёртв. Седрик мёртв. Исчез. Ему было всего семнадцать. И Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся — в полной силе. Ей было всего четырнадцать, но уже тогда казалось, что мир рушится. Она бросилась к Гарри, но её оттолкнули. Фотографы, преподаватели, студенты — все не пускали её и Рона на поле, приказывали держаться подальше, не рисковать, не утешать друга. А потом Гарри увели — Профессор Грюм… хотя на деле это был Барти Крауч-младший, замаскированный при помощи Оборотного зелья. И в ту же минуту в толпе началась паника. В ближайшие часы легче никому не стало. Гарри едва не погиб снова — на этот раз от рук «профессора Защиты», который целый год пытался его убить. Дамблдор, директор, не появлялся почти до самого конца, и лишь в последний момент сумел спасти Гарри с помощью Снега и Макгонагалл. Паника охватила зрителей, преподавателей, студентов — и никто не смог удержать порядок или сохранить инцидент в тайне. Сотни сов ежедневно доставляли письма с жалобами родителей, требовавших объяснений, как такое могло произойти в Хогвартсе, и почему директор Дамблдор ничего не сделал. Дамблдор… могущественный волшебник, старик, который уже много лет казался странным — и ученикам, и Министерству, и волшебникам всех возрастов. Он всегда говорил загадками, полуправдами, давал Гарри туманные предупреждения и никогда не удосуживался объяснить свои действия. И всё же Гарри годами смотрел на него как на образец идеального мага. А вот Гермиона — не была так уверена. Она никогда не чувствовала с ним особой симпатии, но вела себя вежливо и уважительно. До того дня. В тот день многое изменилось. Он подвёл её. Но что важнее — он подвёл Гарри. Того, кого якобы любил и в кого верил. Этого она не могла простить. И не простит. Гермиона больше не верила этому старцу, несмотря на бесконечные заверения, что всё хорошо. Даже Рон — Рон, который чаще всего был туп как пробка — и тот начал сомневаться, что Гарри слишком слепо доверяет Дамблдору. Гарри Поттер стоил тысячи Альбусов Дамблдоров — так считала Гермиона Грейнджер. Он заслуживал всё лучшее, что мог дать ему этот мир. У него отняли детство, семью, дом. И она не позволит старику отнять у него и будущее. Чего бы это ни стоило. Прошло уже несколько часов с тех пор, как Дамблдор увёл её лучшего друга в свой кабинет после трагических событий этого дня. После собрания и похорон Седрика директор ушёл в себя и прятался от всех, и, несмотря на то что учебный год подходил к концу, Гермиона не могла ждать до следующего семестра. Сжав губы и загнав всю свою кипящую ярость и гнев глубоко внутрь себя, она направилась к статуям грифона — скрытому проходу в кабинет Дамблдора. Мало кто знал, где находится кабинет директора, но, к счастью — или, быть может, к несчастью — для неё, Гермиона уже практически знала путь наизусть. Ещё в третьем классе ей вручили маховик времени — решение, которое, по её мнению, было довольно безрассудным, — и с тех пор она неоднократно наведывалась в кабинет из-за всех проделок и авантюр её друзей. Можно смело сказать, что она побывала у директора гораздо чаще, чем ей хотелось бы. Не то чтобы она часто попадала в неприятности сама по себе, но, казалось, проблемы буквально следовали за Гарри Поттером. Бронзовые статуи возвышались перед ней, зловеще и величественно. Гермиона мрачно уставилась на полуреальных полуптиц-полульвов, охранявших вход. Перед тем как отправиться в путь, она составила целый список возможных паролей. Она знала от Гарри, что Дамблдор часто использует названия любимых сладостей, поэтому с этого и начала. Вздохнув и бросив раздражённый взгляд на статуи, она начала произносить слова чётко и решительно. — Пирожные с котлом, ириски, шоколадные котлы… — начала она, но нисколько не удивилась, когда статуи даже не шелохнулись, как будто осуждали её своими каменными глазами. — ...Кислые леденцы, мятные нити, эм… — она запнулась, когда варианты стали заканчиваться. Возможно, стоило включить больше маггловских сладостей, но возвращаться назад было уже поздно. — Ах… лимонные дольки, сахарные перья… — она едва не подпрыгнула в мантии, когда статуи наконец начали вращаться, открывая винтовую лестницу. Что ж, лучше поздно, чем никогда, хотя "сахарные перья" и были странным выбором для пароля. С чувством тихой победы она засунула пергамент в карман, улыбнулась краешком губ и начала подниматься по лестнице. С каждым шагом узел в животе затягивался всё туже. Она знала, что входить в кабинет преподавателя без разрешения — нарушение правил, но не могла оставить всё как есть. Гарри заслуживал большего, чем то, что ему досталось. В конце концов, одно нарушенное правило ничто по сравнению с тысячами, которые нарушали её друзья. На последней ступени её отвлек от мыслей и заготовленных оправданий знакомый голос у большого стеклянного окна. Ей всегда казался кабинет директора странным: необычные безделушки на полках, странные обои, десятки портретов прошлых директоров. Даже потолок был странным — он сиял, как ночное небо, но сейчас был затянут тучами, как будто и он оплакивал недавние трагедии. Гермиона застыла на месте у лестницы, не позволяя себе осматривать кабинет, когда Дамблдор поприветствовал её. Его голос — добрый, почти дедовский — заставил её напрячься, как струна, пока она смотрела на волшебника в пурпурной мантии, который вызывал в ней бурю ярости последние несколько дней. Когда-то она уважала могущественного Альбуса Дамблдора — за его мудрость, достижения и отстаивание прав угнетённых. Но это уважение давно исчезло, и теперь она гневно смотрела на старика с серебристыми волосами и очками в полумесяце. — Мисс Грейнджер, — мягко поприветствовал он, слегка улыбнувшись. — Должен признаться, я не ожидал вас этим вечером. Она прикусила нижнюю губу — дурная привычка, от которой никак не могла избавиться, — стараясь вложить как можно больше уважения в свой голос. Это было сложно: руки были сжаты в кулаки, и она изо всех сил сдерживалась, чтобы не наложить на профессора заклятие за всё, что он сделал… и за то, чего он не сделал. Впрочем, это не было бы впервые, когда она колдовала на взрослого из-за его глупости. — Профессор. — Чем могу помочь? — спросил он, указывая на кресло у стола и делая шаг к нему. — Поскольку сейчас после комендантского часа и вы пришли одна, полагаю, дело срочное, личное и тревожное. Гермиона кивнула, соглашаясь, но не села на предложенный стул. Сидеть означало проигрыш, а она не собиралась проигрывать — даже в словесной дуэли с директором, который знал, пожалуй, в тысячу раз больше её. Вместо этого она стояла гордо, бросая вызов его взгляду своими карими глазами. — Именно так, — подтвердила она и неохотно добавила. — Простите, что после отбоя. Я не заметила времени. — Но не извиняетесь за визит в мой кабинет без разрешения? — с насмешкой спросил он, но она резко и холодно ответила. — Нет, сэр. Дамблдор хмыкнул и вскинул бровь на её двойственный ответ. Он чувствовал её гнев, хоть и не знал, чем он вызван. Он никогда не забывал своих учеников, особенно таких как Гермиона. Она была выдающейся ведьмой — умной, логичной, но с характером ядовитым, как у гадюки. Он знал, что Шляпа хотела отправить её в Когтевран, но смелость и темперамент перевесили. Жаль для Филиуса, но удача для Минервы. — Честность — похвальное качество, — сказал он, сложив руки на коленях и повторив свой вопрос. — Чем я могу вам помочь, мисс Грейнджер Он ждал. Её лицо сменило десятки выражений — от гнева до печали, от презрения до беспокойства, прежде чем она наконец заговорила спокойно. — Речь о Гарри. Он слегка приподнял бровь, озадаченный, но начал вспоминать, что знал о Гарри и его текущем состоянии. — Насколько мне известно, мистер Поттер идёт на поправку. Он быстро восстанавливается после недавних трагических событий, — произнёс он нейтрально. — Мадам Помфри даже отметила его удивительную стойкость к лечению, хоть оно и медленное. Лицо Гермионы вспыхнуло от ярости. Она сквозь зубы прошипела: — Эти "трагические события" не должны были произойти! Но из-за вашей халатности и высокомерия… — Высокомерия? — перебил он её с лёгким раздражением. Его часто критиковали, но ещё никто не называл его высокомерным. — Ему четырнадцать, профессор! — воскликнула она. — Четырнадцать! И вы позволили ему участвовать в самом опасном соревновании в истории волшебного мира среди семнадцатилетних! А он даже не хотел участвовать, знали ли вы это?! Он надеялся, что вы найдёте способ освободить его — он всё это время жил в страхе! А вы… ничего не сделали! От её неконтролируемой магии один из ваз на полке взорвался. Дамблдор не моргнув глазом восстановил её заклинанием Репаро. Но Гермиона всё ещё кипела. — Вы должны были снять его с турнира в самом начале, как любой здравомыслящий человек! Он мог погибнуть. — Это был магический контракт… — начал он, но она перебила. — Который можно было оспорить, потому что он не достиг возраста согласия, и разрешения родителей не было! Сириус бы моментально всё аннулировал! Теперь уже Дамблдор был поражён. Может, он действительно мог вывести Гарри из турнира, используя возраст как довод… но тогда начался бы большой скандал. Он верил, что Гарри справится. — Вы действительно умны, мисс Грейнджер. Гораздо умнее, чем я ожидал, — произнёс он. Но её брови скептически взметнулись — похвала от него теперь значила для неё не больше, чем грязь на ботинках. Он тяжело вздохнул: — Я признаю, что вы правы. Однако есть вещи, о которых я пока не могу рассказать. Его участие было необходимо. Он не солгал… но и правду не сказал. Турнир ускорил возвращение Волдеморта и дал Дамблдору время собрать Орден. Ему нужно было подготовить Гарри к последнему ходу в шахматной партии. — Его участие?! — холодно прошипела Гермиона. — Я знаю, вы считаете, что мне безразлична жизнь вашего друга… Но поверьте: я никогда не хотел, чтобы он пострадал, — соврал он сладко. — Ему всего четырнадцать! А вы год за годом приносите его в жертву тому безумцу! — почти прошептала она, но каждый её слог был как удар в грудь. — Что будет в следующем году? Мой лучший друг, наконец, погибнет ради вашей великой цели? Дамблдор сыграл свою роль до конца, как и Снейп — проглотил слова, как яд. Он вздрогнул не от содержания, а от правды в них. Ибо всё, что сказала Гермиона Грейнджер, — было правдой. — «Это ради общего блага». Очередная ложь. Всегда одна ложь за другой. Гермиона Грейнджер выглядела так, будто её окатили холодной водой. Её глаза начали стекленеть, наливаться слезами, краснеть — гнев уступал место боли и отчаянию от осознания того, что конец неизбежен. Альбус понял в тот самый момент, что должен убедить её замолчать, заставить не говорить о том, о чём нельзя — но казалось, это невозможно. Даже введя столь безумный риск в свою шахматную партию, он не мог ничего гарантировать. Только шанс. И, возможно, этого было бы достаточно. Возможно, его план пройдёт безупречно, как и должно было быть, пусть даже он добавил новую пешку на доску. Во имя общего блага, — устало подумал он. Всё всегда ради общего блага. Мир без тирании и тёмной магии, без сторон и без боли. Именно ради этого он вообще начал говорить, когда ведьма, казалось, вот-вот сорвётся и выбежит из комнаты. Ради общего блага. — Мисс Грейнджер... — Он доверял вам! — выкрикнула она, голос её дрогнул, перешёл на крик, глаза наполнились слезами, а бледные щёки вспыхнули от усилия сдерживать эмоции. — Я вам доверяла. Рон вам доверял! — Что вы хотите, чтобы я сделал, мисс Грейнджер? — устало отозвался Альбус, хотя чувствовал себя отнюдь не усталым. Он намеренно давил на её слабости, использовал её сочувствие и логику против неё самой, чтобы она осталась, чтобы хотя бы выслушала, пока он одновременно держал свои ментальные щиты наготове. — Спрятать его, пока юные волшебники гибнут? Запереть его в укрытии на годы, чтобы он жил в одиночестве и бегстве от Волан-де-Морта? — Он шумно выдохнул, как бы подчёркивая своё изнеможение, прикрытие, за которым он скрывал истинные намерения. Альбус уже знал, что позже вечером придётся вызвать Северуса, чтобы обсудить новые события. — Сомневаюсь, что он бы согласился на такой трусливый выход. — Вы могли бы сделать что угодно, кроме того, чтобы снова и снова посылать его на верную смерть, — сказала она спокойно, но в голосе звучала сталь. Одна-единственная слеза скатилась по щеке, прежде чем была быстро стёрта рукавом мантии. Он сразу понял, что начинает выигрывать, особенно когда она добавила с яростью. — Хоть что-то, что не убьёт моего лучшего друга до того, как ему исполнится двадцать. Альбус глубоко вздохнул, снова указал на кресло, надеясь, что ведьма наконец-то выговорилась, судя по слезам. — Сядьте, мисс Грейнджер. Её глаза вспыхнули гневом и упрямством. — Я не— — Сядьте, — приказал он резко, раздражённый затянувшейся сценой неповиновения и эмоций. Всё было бы куда проще, если бы его пришёл отчитывать юный Уизли — того легко было склонить к согласию, он редко думал сам и охотно поддавался на уговоры. Сдерживая раздражение, он вежливо протянул ей миску с сахарными перышками, переходя к привычной манере обращения со студентами. Сладости помогали — ученики чувствовали себя в безопасности, принимали угощение и охотно делились мыслями. — Хотите— — Засуньте свои конфеты с веритасерумом себе—, — она скривилась в оскале, точь-в-точь как Малфой-младший. Он почти усмехнулся, но остановился, когда она заговорила. Он быстро убрал миску и посмотрел на неё холодным, пронизывающим взглядом. Ему понравилось, как она тут же опустила голову и прикусила губу. Он знал: для неё было трудным делом открыто не уважать старших — особенно тех, чьё одобрение она ценила. Всё-таки она была любимицей учителей. Однако сейчас он надавил слишком сильно, и это дало сбой. Но это было вопросом времени. — Мисс Грейнджер... — произнёс он с нажимом. Она медленно подняла взгляд, и он, тщательно подбирая слова, заговорил снова, изображая усталость и невольно (а может, и вполне сознательно) смешивая полуправду с вымыслом. — Я собирался предложить вам это в следующем семестре. Но, учитывая, как мало у вас веры в мои действия, сделаю это сейчас. Она нахмурилась, но он перебил её, не давая вставить и слова. Он уже начал понимать раздражение Северуса — она была вспыльчива, нетерпелива и вечно лезла в чужие дела. Возможно, ему действительно стоит извиниться перед своим шпионом. — Я не— — Тогда, ради Гарри, — легко поправился он. Слова были горькими, как яд, но звучали убедительно. — Я согласен: я был небрежен, возможно, даже высокомерен по отношению к юному Поттеру и его склонности к неприятностям. Он убрал хмурость с лица и с мягкостью, почти с теплотой взглянул на девушку, чтобы расположить её к себе. — Ему повезло. И я благодарен, что у него есть такие верные друзья. Это облегчает мне задачу. Она внимательно смотрела на него, пытаясь разгадать, к чему он ведёт. — Сэр? В этот момент он был особенно признателен своим навыкам лжи и окклюменции. Он мог прятать мысли за маской доброты и истины, а его глаза не выдавали ничего. — Я наткнулся на одно заклинание... тёмное, очень древнее. Из одного из немногих мракознаний в моей личной библиотеке. Обычно, — он сделал паузу, будто доверял ей что-то опасное, — я бы даже не стал думать о его использовании. Но, возможно, вы правы. Если я не могу помочь Гарри сам... быть может, он сможет довериться вам. Вы ведь умеете видеть грани между светом и тьмой. Слова горчили на языке. Он солгал совсем чуть-чуть — по его шкале, она была скорее "серой", чем "светлой". Но если всё пройдёт как надо, она вообще не вспомнит этот разговор. Неважно, что он не собирался исполнять своё обещание дать ей помочь Гарри. Возможно, заклятие и будет применено — ведь оно действительно сулило защиту. Но он не допустит, чтобы Гермиона Грейнджер стала единственным голосом рядом с его жертвой. Гарри Поттер нуждался в его влиянии. Он не позволял какому-то магглорожденному самородку испортить шахматную партию. — Вся эта история про светлых и тёмных волшебников — чушь, — сказала она, закатив глаза, но потом сдержалась, — …сэр. Дамблдор усмехнулся. — Быть может, мисс Грейнджер. Но это не то, что я могу изменить за одну ночь. Она только приподняла бровь, молча побуждая его продолжить. Он заметил, это знак, что она начала слушать. И в этом была его цель. Удержать внимание. Подчинить ум. «Страх без уважения — не власть. Власть — это власть». Цитата, о которой он больше почти не вспоминал. Человек, что сказал её, когда-то был его самым дорогим другом. А теперь — лишь тень, забытый узник Азкабана. — Это заклинание относится к чёрной магии. Вам знакомо это понятие? — спросил он с лёгкой иронией и заметил, как она напряглась. — Конечно, сэр. Он снова взвесил слова. — Тогда вы понимаете, с какими последствиями я столкнусь, если кто-то узнает о нём. Особенно те, кто пожелал бы использовать его во зло. Не зря чёрную магию карают сурово. Она кивнула. Возможно, думала о преступлениях и именах тёмных волшебников. Или о законах. Для него это было неважно — суть одна, все они были мертвы. Именно это означала чёрная магия — преступление само по себе. — Я не стану вдаваться в подробности — книга написана рунами, полна загадок. Но… — он скрестил руки на столе, снова изображая утомление. — …оно открывает возможность. Очень своевременную и весьма уникальную. Повисла тишина. Полминуты Дамблдор волновался, вдруг он ошибся в расчётах. Вдруг переоценил её. Но, к счастью, он просчитался верно. Ведьма прикусила губу, на лице сменилось множество выражений, прежде чем она заговорила. — Это... поможет Гарри? — тихо спросила она. Боль и гнев исчезли. Осталось только беспокойство. — Это... защитит его? Альбус не колебался. Хотя на самом деле это была не гарантия, а лишь надежда. Но такова была суть магии — никакой абсолютной защиты. — Безусловно. Она снова прикусила губу. Привычка. Он заметил это как маркер, недоверие, тревога, но и стремление понять. Он дал ей достаточно информации, чтобы зажечь интерес, но не раскрыть сути. Всё шло по плану. Он знал, что она согласится. Уже тогда, когда начал говорить. Слишком легко, пожалуй. Жаль, что столь умная ведьма оказалась такой легкой мишенью. Он почти надеялся, что она раскусит его. Но нет. Он всё ещё выигрывал. После недолгого раздумья она перестала теребить рукав и подняла голову чуть выше, сдержанно, но уверенно — в её голосе не дрогнуло ни единой ноты. Она была воплощением Гриффиндора, сияющим маяком решимости. — Что мне нужно сделать? Улыбнувшись про себя, он вновь сцепил свои морщинистые, уставшие руки в жесте открытости и спокойствия, прежде чем ответить. — Мне нужно ваше разрешение наложить заклинание. Оно будет заключено не только в вашем сознании, но и в магическом ядре, — он сделал паузу, позволяя глазам скользнуть по напряжённой фигуре молодой ведьмы. К его облегчению, она, похоже, понимала, насколько тёмной и инвазивной могла быть такая магия. Чтобы хоть как-то её успокоить, он добавил единственное утешение, которое мог предложить. — Оно останется спящим, скрытым. До тех пор, пока не потребуется. — А если не потребуется… — быстро перебила она, поспешно добавив. — То есть, если этого не случится? — Тогда оно умрёт вместе с вами, — просто сказал Альбус, позволяя словам лечь на неё, как бы обещая безопасность. Он наблюдал, как её плечи на мгновение обмякли — всего на секунду — прежде чем снова напряглись. — Никаких последствий не останется. Снова напрягшись, словно тетива лука, готовая сорваться, она прищурилась и спросила. — А в чём подвох? Он и не надеялся, что «самая умная ведьма своего поколения» так просто примет подобное заклинание. Он сдержал раздражённый вздох — в который раз за этот вечер ему хотелось, чтобы вместо неё в кабинет зашёл Рон Уизли. Он медленно начал объяснять. — Чтобы применить это заклинание… — он говорил тихо, стараясь сохранить спокойствие. Он знал, что ради успеха должен быть одновременно честным и лживым. К сожалению, настало время для правды. — Мне придётся стереть вам память об этом разговоре. Без этого оно не подействует. Он заметил, как её губы сжались, а взгляд стал жёстче, и поспешил добавить, прежде чем она успела возразить. — Вы не должна помнить ни слова из сказанного сегодня, иначе заклинание не сработает. — Как я могу быть уверена, что вы действительно наложите заклинание, а не просто сотрете мне память? — её голос был холоден, а янтарный взгляд — непреклонен. Альбус Дамблдор начал по-настоящему ненавидеть её проницательность. — Вы не можете быть уверенной, — спокойно ответил он, губы едва заметно дёрнулись вниз, выдавая его досаду. Он добавил, надеясь хоть как-то унять её подозрения. — Я и не прошу тебя мне доверять. Наоборот, я бы посоветовал этого не делать. Но это заклинание... оно сделает всё, чтобы Гарри был в безопасности. Всегда. Ложь. Сплошная ложь. Каждое слово — тщательно отточенная ложь, вплетённая в паутину его великой игры. Магия никогда не давала гарантий, и он это знал. Знали и другие. Но юные ведьмы, полные надежд, вечно идущие на жертвы ради друзей — они не могли этого знать. Гермиона Грейнджер, вероятно, считала, что понимает всё лучше всех. Гордилась своей эрудицией. Но гордыня — её сильнейшее оружие и её же слабость. Она называла его высокомерным, но это было всё равно что обвинять чайник в чёрноте. Когда её взгляд скользнул от его глаз к полу и обратно, он понял, он был прав. Гермиона Грейнджер могла не быть лояльной ему, но Гарри Поттеру — была. — Я согласна, — твёрдо произнесла она в тишине, повисшей над кабинетом. И хотя старый директор кивнул с вежливостью, в его голове звенело одно-единственное слово... Шах и мат.