If Memories Could Bleed

Шестой курс, 1998 год. Когда-то один поэт из маггловского мира утверждал, что мир закончится в огне, но что и льда, в конце концов, было бы достаточно. Гермиона Грейнджер никогда не была склонна разбирать по полочкам такие рассуждения, но, как сказал поэт, в её сердце было достаточно боли и ненависти, чтобы поверить — мир сгорит в огне. Ведь огонь — это стихия, что поглощает всё на своём пути, не оставляя после себя ничего. Он разрушителен по своей природе, но очищает, унося всё. Лёд же... про него того же не скажешь. Будучи магглорожденной, внезапно втянутой в волшебный мир, она всегда думала, что мир погибнет в огне. И с её точки зрения — физически оказавшись в самом центре событий — так оно и случилось. Дом, который она называла родным, превратился в пепел, как и люди, которых она называла семьёй и друзьями. Хогвартс, некогда хлебный замок её надежд, был опалён и разрушен. Крики, вопли, заклинания и проклятия жгли её кожу и палили её непослушные волосы. Но, как оказалось, не только огонь мог сжигать мир. Когда она смотрела на то, что держало её в этом аду — на умирающих друзей, знакомых, а порой и просто людей, чьи имена она едва помнила, — внутри неё не вспыхивал пылающий гнев, как все ожидали. Напротив, пламя угасало. Вместе с остатками её невинности и сердца. Она не горела, как львица в багрово-золотом пламени, как все считали. Она замерзала, словно чёрное озеро во дворе Хогвартса: холодное, безжизненное. Она не сгорала ярко, как Феникс, символ организации, которой была верна. Она стала ледяной скульптурой — пустой, с расширенными глазами, глядящей на то, как мир рушится вокруг. Гермиона не могла дышать. Она наблюдала, как человек, которого они так отчаянно пытались победить, убил её лучшего друга всего за одно мгновение. Не было ни дуэли, ни чуда, ни шанса. Всё закончилось за секунду. Вспышка зелёного света — того самого Непростительного заклятия, с которого всё началось, — ударила в его беззащитную грудь. Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Она не помнила, чтобы кричала. Она не могла вспомнить ни одного звука в том мрачном, пропитанном смертью и разрушением месте. Кровь заливала каменные ступени, статуи, превращённые в солдат профессорами, были разбиты в щебень. Запах гари и разлагающейся плоти въелся в её ноздри в воздухе импровизированного лазарета Большого зала. Там, где мёртвые — и враги, и друзья — лежали вперемешку, а раненые из последних сил цеплялись за жизнь. Но всё это было бессмысленно. Вся борьба, надежда — тщетны. Её лучший друг был мёртв. Гарри Поттер мёртв. А Волан-де-Морт жив. Они были в бегах уже несколько недель, прячась в самых неожиданных местах, имея при себе только то, что могли унести. Постоянно настороже, в вечном напряжении. "Постоянная бдительность" — этот урок, вбитый в них полубезумным аврором, навсегда остался в их головах. Забавно, что всего полгода назад тот ещё кричал это им в лицо, а теперь, вероятно, лежит безымянным телом где-то в лесах Британии. Никому не было дела до его похорон — как и до многих других, погибших без права на траур. В волшебном мире осталась только одна цель — выжить. Всё остальное: память, горе, даже любовь — потеряло значение. Смерть Гарри Поттера и приход к власти Нового порядка развалили остатки прежнего мира. Предатели крови вроде Уизли убивались на месте. Магглорожденных сгоняли в лагеря — грязных, тесных, пропитанных пытками. Хотя Гермиона давно уже не чувствовала себя частью маггловского мира, не заметить параллелей с Освенцимом и другими лагерями Второй мировой войны было невозможно. Их гнали туда как скот, и большинство больше не возвращались. Ей удалось сбежать случайно. Только благодаря своей сообразительности и тому, что успела схватить Рона и Джинни за руки, она вырвалась из очереди на казнь. Они мгновенно аппарировали в Лес Дина — и с тех пор скрывались. С того дня прошло две недели. Раньше скрываться было проще, Гермиона не могла не признать это. Тогда у них хотя бы была цель. А теперь всё, что у них осталось — это друг друга и желание выжить. В первые часы после побега Джинни была безутешна. Она плакала молча, лишь иногда срываясь в хриплые рыдания, думая, что никто не замечает. Она любила Гарри с детства. Он был её светом, её первой и самой настоящей любовью. Её вечным "а что если?" Что если бы она сказала ему, что любит? Что если бы поцеловала его в Зачарованной Комнате? Что если бы набралась смелости — той самой гриффиндорской гостинной— и призналась? Возможно, именно это "что если?" и было самым болезненным для неё. Они ни разу не ночевали на одном месте дважды. Искали еду, воровали, если не могли купить. Гермиону тошнило от содеянного — от заклятий, что убивали, от смертей, к которым она причастна. Но это была война. А на войне — убийства, страдания, утраты. Никогда бы она не подумала, что станет убийцей. Или вором. Наверное, это была их наивная вера в то, что гриффиндорцы — добрые, благородные, светлые. Они не рождены быть убийцами. Не те, кто прячется днём, а ночью выходит покрытые кровью. Гермиона не раз мыла руки до боли, до крови, словно Леди Макбет, пытаясь смыть невидимую кровь. Только дважды её друзья поняли, что это — не гигиена, а паранойя. У каждого из них была своя боль. У Гермионы — совесть. У Джинни — "что если". Так они и жили, цепляясь за обломки, пока разум подсказывал — проще сдаться и умереть. Иронично, что именно Рон оказался самым уравновешенным. Тем, кто не рушился на глазах. Тем, кто хотел выжить. Он тоже скорбел. Часто, по ночам, он всматривался в звёзды, будто они могли ответить на его вопросы. Гермиона всегда презирала пророчества, астрологию, всякие "высшие силы". Но она видела, как Рон изучает чаинки в жестяной кружке, как шепчет про дурные знамения и грядущую тьму. Она никогда не смеялась над ним. Если он находил в этом надежду — пусть так. Надежда была нужна им всем. Они продержались неделю без происшествий. Сражались с погодой и с преследователями. Рылись в мусоре в поисках газет. Именно так они узнали правду: остальная семья Уизли — казнена. Их головы были выставлены как трофеи на главной странице Пророка. "Произведение искусства Нового Министра: предатели крови" — гласил заголовок. На фото — пылающая стена и перед ней — сам "творец". Волан-де-Морт, некогда красивый и обаятельный Том Риддл, теперь был только чудовищем. Джинни плакала часами. Рон сжёг половину леса, выкрикнув проклятие. Гермиона — молчала. А потом её вырвало в кусты, где ещё догорали деревья, пока в памяти всплывали все вязаные свитера, подаренные миссис Уизли. Через десять часов после этого их настигла атака. Седьмое убийство Гермионы. Авада Кедавра сорвалась с губ слишком легко. Рон поджёг троих охотников, когда один из них пустил в Джинни режущее заклятие. Даже с литрами дикого зелья — она бы не выжила. Но хуже смерти было то, что они не смогли забрать её тело. Джинни осталась лежать — холодная, безымянная — в глухой чаще. Гермиона не могла простить себе этого. Джинни заслуживала большего. Они все — заслуживали. Той ночью Гермиона плакала в объятиях последнего друга. Плакала за Джинни, которую не спасла. За Молли и Артура, всегда добрых, родных. За Фреда и Джорджа, за их проказы, которым не суждено было случиться. За Перси, за его дотошность. За Билла и детей, которых он не увидит. За Чарли, который никогда не заведёт семью и не вернётся к своим магическим тварям. Гермиона плакала, пока в ней не осталось ни капли влаги. А Рон держал её, крепко-крепко. Теперь он был последний из своей семьи. Когда мир стал таким пустым и холодным? Прошёл месяц со смерти Джинни Уизли. Два месяца — с момента последнего сражения. Мир оставался тёмным и холодным. Гермиона больше не ощущала тех раздирающих мук вины, что раньше следовали за ней, как тени. Она убила куда больше, чем спасла, но это была лишь борьба за выживание. Выживание сильнейшего — когда-то банальное выражение, теперь обрело новый, страшный смысл. Они разбили лагерь в сельской глуши Уилтшира — всего в нескольких шагах от разрушенного и заброшенного поместья Малфоев. Казалось, даже Тёмному Лорду надоела знать, вечно навязывавшая свои идеи. Хотя между ней и младшим наследником рода Малфоев никогда не было симпатии, при известии о его смерти Гермиона ощутила слабую, но колкую боль. Суицид — так это называли. Но она сомневалась. Всё указывало на нечто куда более жестокое. Он не казался ей ни холодным, ни жестоким. Скорее наоборот — из тех, кто мог сломаться под тяжестью вины, и вернуть миру то, что отнял, — своей собственной жизнью. Но самоубийство? Это было слишком трусливо для гордого наследника Малфоев. За ним вскоре последовали и другие. Наследники чистокровных родов один за другим умирали — «во сне», «естественно», — как гласили официальные сводки. За ними — и их семьи. Гермиона почти поверила, что их настигла новая чума, неуловимая и страшная. Но это не объясняло смертность. Возможно, Тёмный Лорд окончательно сошёл с ума, и паранойя, как гниль, поглотила то, что и без того было чёрным и прогнившим. А может, все они пытались его обмануть. Или же он просто захотел превратить мир в свою личную арену хаоса и крови. Гермиона не пыталась понять безумца. Её это больше не волновало. — Гермиона, — звук её имени вырвал из туманных, тревожных мыслей. Она даже не поняла, сколько раз Рон успел её позвать, пока не подняла взгляд. Он стоял у входа в палатку, держась ближе к прохудившемуся пологу. Когда-то ткань была светлой, почти белой. Теперь — грязно-коричневая, местами опалённая, с рваными краями. Но всё ещё служила им укрытием — от дождя, ветра и других природных капризов, с которыми им приходилось сталкиваться в этом бесконечном бегстве. Гермиона медленно поднялась с поваленного ствола ели, бережно откинув спутанные кудри за ухо. Она не произнесла ни слова — только вопросительный взгляд и лёгкий звук. — Ммм? — Нам пора, — произнёс он тихо, почти шёпотом, одновременно уменьшая палатку с помощью заклинания и пряча её в карман. Рон Уизли был лишь бледной тенью того, кем был прежде. Мышцы, когда-то с гордостью носимые на плечах, исчезли, оставив после себя только кости и впалую кожу. Лицо заострилось, глаза — потускнели, а под ними залегли глубокие тени, словно синяки. Гермиона знала, что сама выглядела не лучше. Но смотреть на него было почти невыносимо. Война отняла у них всё, оставив лишь силуэты их прежних "я". — Хорошо, — пробормотала она, прикусывая нижнюю губу. Потом, чуть запнувшись, спросила, — Всё…? — Всё собрано, — отозвался он прежде, чем она успела договорить, — и готово. Он подошёл к ней почти бесшумно, словно мышь на скрипучем полу. Одно из немногочисленных умений, которое они отточили за это время — уметь двигаться, не производя ни звука, и понимать друг друга без слов. Гермиона не знала, стоит ли этим гордиться. Всё это возникло не от хорошей жизни, а из вынужденной необходимости выживать. — Спасибо, — тихо сказала она, протягивая руку, чтобы аппарировать их в новое место. Когда Рон коснулся её руки, Гермиона мимолётно вспомнила времена, когда они не могли прожить и часа без споров. Как оба были упрямы, словно камень, ничего не понимали, но были неразлучны с Гарри. Она тосковала по тем дням, по прежним им — живым, настоящим. Теперь между ними царила тишина. Слишком тихо. Они были слишком сломаны, слишком потеряны в своих мыслях, чтобы заметить бездну, что выросла между ними. Привычное ощущение — словно кто-то тянет за пупок — скрутило их тела, унося сквозь яркий, рвущий глаза вихрь цвета. Мгновение — и мир вокруг сформировался вновь. Только теперь вместо голода и долгой дороги их встретил шквал проклятий и заклятий. Гермиона не знала, как их нашли, но на то, чтобы уклониться от налетающего проклятия и метнуться к большому валуну, ушло на полсекунды больше, чем следовало. Рон уже отпрыгнул в сторону и выпустил в сторону нападающих пару ответных заклятий. Прижавшись к камню, Гермиона использовала его как укрытие, бросая проклятия и заклятия поверху, укрываясь, когда становилось слишком опасно. На пустой поляне их было трое — не то чтобы это делало бой равным. Гермиона сталкивалась с ними раньше и знала: пройдет всего несколько минут, и к ним присоединятся еще пятеро. Она подозревала, что враги каким-то образом отслеживали их перемещения — это имело смысл, учитывая магические следы и чары слежения, встроенные в систему передвижения, теперь уже захваченного Министерства магии. Хотя гораздо интереснее было другое — почему они ждали почти месяц, прежде чем попытаться их схватить. Но в пылу сражения Гермиона откинула логику в сторону, уступив место инстинктам. Она послала Экспеллиармус в сторону одного из закутанных в черное магов, но промахнулась всего на несколько дюймов — тот увернулся и ответил заклятием координации. Рон тем временем сражался с двумя — одного она знала как Пожирателя смерти, другого — как бывшую ученицу из Когтеврана. Пожирателем был Колден Нотт, дальний родственник мальчика, с которым они учились в Хогвартсе. Вторая — Надя Фоули, младше на год, с заплетенными в тугие косы каштановыми волосами и вздернутым носом. Гермиона когда-то помогала ей с нумерологией. А вот третий, тот, что сражался с ней, был до странного знаком. В отличие от остальных, он скрывал лицо под серебристо-белой маской Пожирателя смерти. Гермиона не колебалась, швыряя в него проклятия — и даже позволила себе усмехнуться, когда одно из них достигло его правой ноги. Но радость быстро сменилась паникой, когда слева раздался слишком знакомый голос, выкрикивающий заклинание. — Сектумсемпра! Она не понимала, откуда они могли знать это темное заклятие — его ведь создал профессор Снейп, который клялся, что кроме него и Гарри никто его не применял. Гермиона бросила взгляд в сторону Рона, чтобы убедиться, что проклятие не попало в него, но это мгновение отвлечения стоило ей дорого — в плечо ударило заклинание из тех, что нельзя прощать. Сознание очистилось от мыслей и заполнилось нечеловеческой болью. Вены будто горели, кости рассыпались в пепел, а кожа стала словно из разрываемых лент. Она кричала, издавая нечленораздельные звуки сквозь всепоглощающее страдание. Гермиона корчилась в грязи, пытаясь сопротивляться, хотя в глубине разума понимала: это бесполезно. Сколько длилось проклятие — секунды или годы — она не могла сказать. Но когда боль стихла, начался смех и насмешки. — Жизни закончились, грязнокровка? — лениво бросил маг в маске. Гермиона только закашлялась и затряслась от боли, не находя слов — да и не хотела тратить их на подобных тварей. Хотя могла бы посоветовать ему потренироваться в меткости. — Ах, как сладка справедливость, — холодно произнесла Фоули слева. Гермиона попыталась повернуть голову, чтобы взглянуть на нее, понять — враг она или, может, хотя бы не полный монстр. Но тело трясло так сильно, что она не смогла. Ответ пришел мгновенно — Надя послала в ее сторону режущее заклятие. — Диффиндо! — Обожаю, как они кричат, — пробормотал Нотт, усмехнувшись, когда до ушей Гермионы донеслись крики Рона. Крики были хороши. Значит, он жив. Пока жив — есть надежда сбежать. Они должны сбежать. Раздался хруст — кто-то сломал ей лодыжку. Она закричала от боли, почувствовав, как кости крошатся. Еще недавно был закат — значит, дрались они уже минут двадцать, если звезды успели взойти. Но, лежа на земле, дрожа от боли и ужаса, Гермиона не могла сосредоточиться ни на чем, кроме пытки. Новое Круцио ударило в грудь. Она извивалась, крича в ночную тьму. Вторая волна была слабее, но все равно ужасна. Любая пытка — это пытка. Крики Рона сливались с ее собственными, заполняя поляну музыкой боли. Но передышка была недолгой. Новый удар в бок — и она упала на живот, зарывшись лицом в землю. Хотелось умереть. Просто умереть. Все. Хватит. Но смерти не было. Фоули вскрикнула с издевкой. — Ой, беда. Кажется, предатель крови получил по голове. Хотя, кому теперь нужен его мозг? Гермиона закричала, из последних сил пытаясь подняться. Ей дали по голове — снова. Мир поплыл. Тошнота подкатила к горлу. — Жаль, — протянул Нотт с мерзким весельем. — Я надеялся выручить за него пару монет. Или сделать арт-объект для коллекции Темного Лорда. Ее затрясло при мысли: вся семья Уизли — как трофеи на стене у Лорда. Как трофеи. — Смотрите, Нотт! — заорала Фоули. — Грязнокровка плачет! — Нет смысла рыдать, милая, — прорычал другой Пожиратель, которого звали Якслеем. От его слов Гермиона сжалась еще сильнее. Он приподнял ее подбородок, заставляя смотреть в его глаза — холодные, зеленые, пустые. — На свете не осталось никого, кому ты была бы нужна, — прошептал он. — Украденная магия, Якслей, — холодно поправила его Фоули. — Грязнокровки не обладают собственной магией. Мы это знаем. Левее кто-то застонал — Рон? Жив? Или умирающий? Считает ли он ее слабой сейчас? Гермиона всегда была сильной, умной — а теперь… тряпка. Разбитая, кричащая, ничтожная. Палочка ткнула ее в бок. Новый приказ — через «Империо». У Гермионы в голове раздался голос. Сядь, грязнокровка. Она попыталась сопротивляться — тело поднялось, но замерло на полпути. Руки дрожали. Это вызвало вспышку ярости у Фоули. — Я сказала, сядь! Тело подчинилось. Ее заставили сесть, распахнуть глаза. Темные фигуры вокруг засмеялись. — Ну вот, Грейнджер, — сладко выдохнула Фоули. — А теперь… посмотри на него. Нотт пнул тело Рона ближе. Гермиону заставили смотреть. Изрезанные руки. Кровь. Лицо. Мертвые глаза. Он мёртв. Гермиона закричала. Она не помнила, как кричала. Но кричала. Кричала из всех сил, пока не сорвала голос, пока внутри не осталось ничего. Все умерли. Гарри. Рон. Все. — Видишь, что ты наделала, грязнокровка? — прошипел Якслей, снимая маску. Половина лица — в ожогах, глаз налит кровью. — Потенциал, растраченный на таких, как он, — добавил он и пнул Рона. Тот не шелохнулся. Он был мёртв. — Поговаривают, ты его любила, — усмехнулся Нотт. — Правда, грязнокровка? — Хватит, — выдохнула она. Первый раз с начала пыток. Фоули не любила, когда жертвы говорили без разрешения. — Посмотри, куда привела тебя любовь, — прошипела та, вновь направляя палочку. — Твой лучший друг мёртв. Твой парень — мёртв. Кто ещё, интересно, умер из-за твоей любви? Гермиона задыхалась. Было ли это частью заклятия? Она не знала. Снова свет. Снова Рон. Он смотрел в пустоту. Без жизни. Без надежды. В глазах — боль. — Последний раз смотришь, грязнокровка, — процедила Фоули и сняла «Империо». Гермиона упала на землю. Тихо, беззвучно рыдая. Она хотела умереть. Только бы всё закончилось. Хотела встретить друзей. Попросить прощения за свою слабость. За то, что подвела. Но не успела. Заклинание. «Флиппендо». Её швырнуло на землю. Это был конец. Двадцать лет. Слишком юная, чтобы умирать. Но именно так всё и закончилось. Она умерла без боли. Быстро. Под светом звёзд, глядя на Сириус в небе. Умерла в зелёной вспышке, как и все до неё.