годы сложу я в портфель кирпичами, белые - правда, а красные

Федя какой-то придурок — это факт. Они, конечно, не ссорятся. В том смысле, что всё выходит как-то слишком мирно, хотя от Феди за версту пахнет разочарованием. Федя всё же не высказывается, а Андрей бегает за ним хвостиком, лишь бы услышать хоть одно объясняющее слово, но всё напрасно. Андрей думает, что, наверное, заебал, но сжимает извинения где-то между лёгкими. Легко понимать, где проебался сам, но сложно разложить по полочкам, почему. Почему Федина терпимость беспощадна, и он всеми силами испытывал её на прочность, и вот в конце концов прорвал плотную, но тонкую материю — ещё сложнее. Что-то просто не так. В далёком то ли две тысячи пятнадцатом, то ли ещё раньше, Андрею казалось, что Федя — титан терпения, выслушивающий его отвратительный текст и своими ручками вносящий правки в файл ворда, меняя порядок слов и структуру куплетов. Андрей ему позволяет, потом под щенячьим взглядом возвращает как было, обещая, что к советам обязательно прислушается, на деле выделив в чертогах разума целый постулат. А потом спрашивает себя: зачем Федя его, такого недостаточно хорошего, вообще принял и возится? Хочется сразу сделать отлично, на пять с плюсом, а Федя говорит, что так не бывает, нежно треплет по голове, а потом не нежно ругает демки. Федя заботливый, но не так, как Андрею бы хотелось, от этого диссонанса скручивает живот и тянет колено. Федя терпит раз за разом хуёво записанные на студии друга mp3, но не сдерживает себя в словах и много-много ругает. В конце, конечно, после всей проделанной работы скажет, что это нормально, что Андрей молодец и придумал пушку. Обязательно похвалит и себя, но Андрея больше. Андрей запомнит не это. Он запомнит: «Ты можешь лучше». Чтобы было лучше, приходится много писать — и про себя, и просто про что-то абстрактное, но Феде больше нравится, когда он искренний. Искренность — это красиво. Но, честно говоря, ранит. Выразить себя как есть чуть проще, чем притворяться, что всё творчество не о тебе вовсе, но тогда хочется, чтобы кто-нибудь (Федя, чтобы Федя, пожалуйста, Федя) спросил: «а в чём дело? ты в порядке? что мне для тебя сделать?» И Андрей бы попросил быть рядом, как… ну, всегда, в общем. Но Фёдор любит слушать, чем пачкаются листы о себе, и никогда не воспринимает пары строчек как крик о помощи. Так что, конечно, на них не он. Андрей пишет искренне о себе, но это не то же самое. Потом перестаёт, помещая себя в лор какой-то фэнтезийной истории, лунные циклы, религиозные мотивы, философские параллели. Но это потом, а сейчас: Федя весь странный и, по правде, придурок, но он умудряется вынуть из этого слова весь унизительный смысл. Андрей видит в нём крепкую каменную стену домика Наф-Нафа, но Федя бесится, и стена рушится от дуновения ветра. Не Федя странный, а всё в целом. Андрей не может себя контролировать по жизни, и эмоции душат малейшей неоднозначностью, вытесняя все капли здравого смысла. Федя бесится, что Андрей не может сделать, как надо, а Андрей бесится, что «как надо» решает Федя, а не он, но это глупо, потому что и до, и после этого Андрей приползает на коленках (метафорически) и просит помочь. Кажется, Андрей сильно влюблён, но какой-то неправильной, сломанной любовью, не такой, как он сам, а просто с нихуя взявшейся проблемной зависимостью, от которой хочется избавиться. Но Федя ведь не игрушка, а человек. Желать ему сдохнуть, лишь бы самому не переживать и не думать о нём, как-то неправильно, но Андрей желает — сначала про себя, а потом и вслух. Федя обижается и снова бесится, но в итоге всегда прощает. Чтобы Федю порадовать, много не надо: только хороший биточек и красивый текст, желательно о себе, но и о себе, припорошенном завесой метафор, тоже можно. Можно и не о себе, а так, обо всём остальном, но лишь бы честно. Андрею кажется, что так откровенно он не умеет, но про страдания даже проще писать, и они вообще-то не о нём. Андрея одиночество не душит, и с девчонками проблем нет, и ему, по-честному, совсем не душевно плохо, но Федя в этом плане как все. Почему-то принято думать, что грустно — значит честно. А может, он видит то, чего Андрей и сам не понимает. Говорить про саморазрушение и открыто им заниматься — это разное. Дешёвого алкоголя, сигарет и марок в его жизни достаточно, чтобы заглушить странную потребность в запретном и хаотичном, но ещё недостаточно, чтобы называться медленным самоубиением. Федя хвалит его за продуктивность простыми сообщениями в ВК, а Андрей скрипит изнутри и скринит два бездушных слова, и едва ли не вешает их в рамочку, убеждая себя, что это его проснувшаяся фанатская преданность, а не… что-то ещё. Андрей, наверное, влюблён, но как-то не так, не по-собственнически, хотя ему иногда хотелось запереться в съёмной прокуренной комнате только с Федей, не пуская его в мир и не пуская мир к Феде, и создавать что-то новое только для них двоих. И не по-настоящему одержимо искренне, когда цель существования — сделать его счастливым, очистить этот заебавший мир от грязи и подарить, быть готовым для него умереть, быть готовым жить ради него и отпустить, если надо. Но иногда, конечно, казалось и так. Это придурковатая, как сам Андрей, любовь, как плавающие в лавалампе цветные пузыри. Она какая-то такая, хранящаяся не глубоко в сердце и не на поверхности, а где-то посередине греется солнечный комок в ярко-алой крови и пульсирует, но не греет. Федя — человек, а не игрушка и не подопытная белая мышь, но Андрею хочется сотворить какую-нибудь хуйню и посмотреть, что на это скажет Федя. Потому что он особенный: не просто кумир, не просто образец для подражания, так удачно ворвавшийся в его жизнь напрямую, и даже не просто близкий, а… его собственный вечный двигатель. В каком-то смысле. Вечный вдохновитель странных идей в голове, вечный моторчик, запускающий по утрам биение сердца. Но вечного не бывает, и оно склонно кончаться, и однажды кончится и Федя. Андрей его иссушит, использует до остатка, выпьет лимфу и со всем сожалением выбросит. Потому что любит, но как-то не так. Если бы не любил, не разговаривал бы с ним вообще. Иногда с людьми разговаривать не хочется, но с Федей — всегда. Даже когда кажется, что не хочется, когда Андрей шлёт нахуй и обижается на замечания, слушать его голос всё равно жизненно необходимо. И он крутится в мясорубке собственных эмоций, они перемалываются, но толку? Из готового фарша получается каша. Какая-то хуйня о неприятии себя… Андрею кажется: ДА, ВОТ ОН Я, весь такой пиздатый, люди любят и ценят, и им нравится всё, а какие он тексты пишет, даже не стараясь, ну разве не гений? Федя отличает написанный на пьяную голову куплет с первого прочтения, и это почему-то бьёт по самолюбию, хотя не должно. Слова вьются и путаются, линии не каллиграфичны, и речь распада… распдт… р-а-с-п-а-д-а-е-т-с-я, когда порошок жжёт изнутри ноздри и опухает горло. А Федя расстраивается — не потому, что плачет по сгорающему человеку, а потому что шипящие через год становится править гораздо сложнее. Но зато в голове чуть спокойнее. Тише. Не так физически больно. Душевно ему всегда хорошо. Но когда Федя додумывается спросить, в чём же дело, у Андрея не находится ответа, потому что дело ни в чём конкретном и не в Феде тоже. Но он всё пытается выяснить, как исправить поломанную марионетку, украденную из рук слушателя, а там и исправлять нечего, потому что ничего не менялось. Ничего не меняется, Федя, ты придурок, меняешься сам: то видишь одно в человеке, то другое, и думаешь, что губит популярность да безнаказанность. Но когда-нибудь поймёшь, что просто открываются глаза на мелкие детали. На крупные закрываются. Полная картина не сложилась до сих пор, но уже некому её разглядеть. Вернее, некому больше смочь. Всё хорошо, но лучше, когда глушатся неправильные эмоции, скомканные и прогнанные через центрифугу, сменяются на чувства чуть более понятные и намного более приятные. Когда не пьёшь вовсе, это всё равно лучше, чем выпить немного. Немного нужно Феде, чтобы расслабиться, а Андрею, чтобы расслабиться и прогнать его из головы, нужно гораздо больше. Организм привыкает, нужно что-то больше алкоголя. Нужно что-то больше Феди. Всегда нужно больше. Андрей и так берёт много, но отдаёт всегда по-честному. Когда отдаёт много, оно плескается, как виски на дне стакана, но брызгами долетает до всех. Достаётся коллегам, достаётся друзьям, достаётся фанатам, но Феде достаётся больше всех. Больше выраженной в криках привязанности, больше жгучей ненависти в слабых попытках приласкаться. У Андрея что, фетиш падать на колени (а падает он на них просто незаконно часто)? Какая-то ебанутая религиозная детская травма? У Андрея их, сука, нет. Сколько можно гадать одно и то же? Он не вы, не вы, не вы, не Федя. Ментальные болячки не для него, он просто автор, что пишет немного о боли, немного размышляет, много думает в целом, но не страдает. По крайней мере, не так. Он глушит веществами что-то другое, и до сих пор обидно, что никто не понимает, что именно. С кем-то можно улыбаться и шутить, с кем-то загреметь в ментовку, а кто-то — Федя. С ним можно работать, но ещё больше им можно восхищаться вблизи, вот прям рядышком. К нему можно прикоснуться и получить непонимающий взгляд, но обратить на себя внимание, и это дорогое. Почему-то внимание Феди ценится дороже, чем от всех остальных. А Андрей зависим не от спиртного и не от витаминок (С и группы B), а от взглядов, пожирающей его толпы, обожающих чаще, но и разочарованные, зато живые и эмоциональные, тоже сойдут. Да только что они, если Федин взгляд стоит их всех и даже больше. Федя относится к нему как к ребёнку, и ладно, но вот что обидно — любит его не так, а если честно, то будто и не любит вовсе: ни как друга, ни как коллегу, ни как исполнителя. Но он старается делать вид, что любит, и от этого больнее (хотя нет, «больнее» — неправильное слово, ведь у Андрея всё хорошо, болят только суставы и кости, но это от болезней, а внутри ничего не б-о-л-и-т, ну, или болит, но не так). Федя относится к нему странно, потому что он придурок: то душит своей токсичной до ужаса заботой, то вовсе не замечает. И пускай, но всё равно обидно. Обиду занюхать просто, но от этого, чёрт возьми, только обиднее. Годы смешиваются, и сложно отличить, где он ещё жил в Краснодаре, а где уже нет, но Федя вызывается показывать город, когда Андрей переезжает. Жить и тусить в Питере — это разное, и Андрей ведётся, а на деле они гуляют по переулкам, и это немного похоже на свидание. Но их руки не соприкасаются, они почти не разговаривают, и Федя просит его оставаться таким же, почти выпытывает клятву на мизинцах. Это так смешно по-детски, но Андрей, конечно, не сдержал ни одного детского обещания. Жить одному и иногда с кем-нибудь сожительствовать — нормально, хотя мама переживает, но больше переживает Федя. От его напускной заботы хочется скрючить пальцы и проблеваться кислотой, но приходится отчитываться, когда ложился спать (или не ложился) и что делал, написал ли что-нибудь. Федя больше не правит тексты, вообще не лезет, но Андрей видит его хмурные брови — такие чёткие, такие выразительные, что их сложно не заметить. Он будто специально строит мину, чтобы Андрей понял всё его негодование, но вслух ничего не говорит. Феде нравятся внутренние демоны, но не нравятся чёрные дыры, хотя он, кажется, кидает обеспокоенный взгляд с примесью усмешки и о чём-то задумывается. Феде совсем не нравятся схемы с насекомыми, но, может, он просто инсектофоб. Турить с Федей всё ещё похоже на переливание кленового сиропа из одной бутылки в другую: он липкий и тягучий, но сладкий, хотя потом от него болит желудок. Это похоже на замаскированный, ебанутый акт селфхарма, а Андрей — главный проповедник мазохизма. Вместе двадцать четыре часа в сутки — тяжело, раздражает каждая мелочь, но Федя и так раздражает всегда. Хочется сбежать от него подальше, вглубь незнакомого города, в бары и подворотни, спрятаться под скамейкой на вокзале, лишь бы не попасться под его нравоучительный взгляд. Иногда приходится раздражать Федю специально, чтобы он не пошёл следом. Иногда Федя кричит, иногда напряжённо молчит, но всегда наблюдает. От его внимания мурашки бегают марафон. Но они неприятные. Нет, не так. Они будоражат кровь и глупых-глупых бабочек в желудке, но от этих ощущений только мерзко, потому что они не значат того, чего хочется Андрею. Потому что он сам не знает, чего хочет, и продолжает глушить водоворот от страха до любви коктейлями из текилы, мефа и милых дам. Так продолжается долго, не сосчитать сколько. В Краснодаре мама просится посмотреть концерт, и Андрей бледнеет, чувствуя, как застывает кровь в жилах и немеют пятки, но он не может ей отказать так же необратимо, как Феде (хотя с ним приходится долго и громко упрямиться). Он прячет бутылки с глаз долой и надеется, что на следующий день не вспомнит куда. Но она бы не осудила. Не вслух. В отличие от Феди, который возомнил себя ответственным, следил за каждым вздохом и давил-давил-давил, будто это ему достанется, если Андрей покажется перед матерью не в состоянии, будто он не просто друг, а кто-то… Кто-то! И вздохнуть было тяжело, и шаг сделать в сторону тоже, и пальцы начинали подрагивать не от однодневного отказа от выпивки, а от этого чёртового взгляда Феди, который выбрал находиться рядом ежесекундно. А значит, в разы больше говорить, в разы больше случайно касаться, в разы больше пробуждать холод и напряжение в мышечных волокнах. Федя заботился, но всё ещё не так, как хотелось. Хотелось, чтобы он делал это не по работе, не потому что заставили, не потому что внезапно почувствовал себя нянькой для взрослого максималиста-инфантила. Хотелось, чтобы он не был тёмной нависающей скалой принципов и морали, не спрашивал, как дела, хотя ему вроде как всё равно, не пытался заставить Андрея поступать правильно, хотя понятие «правильно» у них было полярно разным, не делал вид, что ему не всё равно. Потому что ему было. Иначе он давно бы заметил постоянные ужимки, неловкие попытки разговориться и чаще обнимать. Федя бухтит, что Андрей на всех вешается, и это правда, но с ним всегда всё по-другому, всегда торкает сильнее. Мать на концерт всё же не приходит, хотя предлагает переночевать у них дома. В перерывах между песнями Андрей достаёт припрятанные стеклянные бутылки и пьёт, потом пьёт после концерта, пока в горле не появится мерзкий привкус кислого алкоголя от дешёвого вина. Делает перерыв, но в гримёрке всё равно снова пьёт, и пьёт на улице, не пьёт только в такси, но мёртвым грузом валится на Федю — только на него, потому что от прикосновений ко всем остальным не воротит, а от Феди всё внутри скручивается, и это именно то, что нужно. Федя толкает его в номер гостиницы, а сам уходит в соседний и строит своё любимое выражение лица, полное отвращения. Но это хорошо, что ему мерзко, это странно, потому что Андрей уверен, что безнадёжно влюблён, но ему не хочется конфетно-букетного периода и романтичных поцелуев. Ему хочется, чтобы Федя его ненавидел, и, может, эта ненависть вытеснила бы все Андреевы чувства, и он бы наконец-то расслабился. Но словно специально Федя плывёт где-то посередине: таскается с ним, как с больным, не бросает, но, откровенно говоря, даже не считает за друга, чего уж говорить о любви. Андрей задаётся тысячным вопросом: зачем? Вопрос не находит ответа и ощущается разбитым зеркалом в ванной, осколки вонзаются в руки и ступни. Может, зеркало и правда было, за него потом платил кто-то из команды, и осколки были, а порезов не было, но всё равно болело на внутренней стороне ладони, где проходит линия жизни. Федя смотрит то ли обеспокоенно, то ли обречённо. Федя думает, что Андрей играет на чувствах и хочет привлечь внимание, и, боже, как же он прав, но всё равно не ведётся. Андрея колотит от его поддержки за спиной, отрадно от лести, когда Федя стукает по коленке и говорит, какой Андрей классный текстовик (никогда не музыкант), но хочется, чтобы он заткнулся, чтобы не говорил хороших слов. Затем снова неопределённый промежуток времени, он не запоминается, потому что теперь они почти не общаются с Федей, если ничего не записывают. А значит, Андрей перестаёт жить от альбома к альбому и живёт от встречи на студии до встречи. И специально не старается, мажет мимо бита, и хуёвит дикция, но это уже само собой. Пока ещё всё в порядке, но Федя хмурится и спрашивает, уверен ли он, что не станет хуже. Андрей не уверен, никогда ни в чём не уверен. Андрей чувствует, что это конец, когда собирает вещи в их последний тур. Под ложечкой кто-то шепчет, что произойдёт плохое: может, их поезд сойдёт с рельс, может, наступит опоздавший на семь лет конец света, может, кто-то умрёт. Но, если честно, Андрей предвкушает. Сначала всё идёт нормально, даже больше хорошо, чем нет, но Андрей это уже не помнит, всё комкается в одну кучу из городов, стран, дорог, сцен и Феди. Андрей не помнит и Новосибирск тоже. Федя качает головой, отбирая телефон, когда он хочет посмотреть видео. С ним не разговаривают, а если разговаривают, то раздражённым тоном воспитателей в детском саду, только вместо детей здесь один взрослый алкаш. Андрей не помнит, что было между. Помнит, что в Москве было больно и обидно. Сначала болели как обычно суставы, не помогали обезбол и водка, и потом он думает, что, возможно, они нейтрализовали друг друга, или напротив смесь сделала ещё хуже. Приходилось прикусывать руку, чтобы чуть-чуть переключиться, и сложно было сосредоточиться на чём-то одном: на концерте и на Феде, на толпе и на самом себе. Помнит, что Федя что-то сказал. Помнит, как отпустило. Помнит, как упал, и как стыд сжирал живьём, но стало чуточку легче от скинутого с плеч груза. Наверное, в чужих глазах грешником грузом был всегда он сам, но, правда, Андрею становится похуй где-то за секунду до совсем не ощутимого укола в мягкие ткани. Фанаты называют это ёмким термином «стекло». Оно подходит, но Андрей будет жевать цветные осколки с наслаждением, слизывая кровь вперемешку с каплями джина, и, может, это станет не так отвратительно, когда перестанет заменять Федино отношение. Они, конечно, не ссорятся. В том смысле, что всё выходит как-то слишком мирно, хотя от Феди за версту пахнет разочарованием. Федя всё же не высказывается, а Андрей бегает за ним хвостиком, лишь бы услышать хоть одно объясняющее слово, но всё напрасно. Он не знает, зачем ему нужно услышать конкретную причину, он просто делал так много, что, наверное, хотелось бы, чтобы его старания оценили. Даже такие. Или, может быть, это фундаментальный закон подлости: как только он добивается того, что поджигало его сутками, становится пусто. Пустота больше не принимает литры водки с таблетками, не принимает и сухие просьбы Феди отделаться, хотя Андрей понимает с первого раза. Они не устраивают скандал, не ставят точку, просто в какой-то момент, очень быстро наступивший, Андрей понимает, что Феди нет рядом, и нет смысла ждать тура, чтобы провести с ним больше времени. Он думает собрать по крупицам черновики, склепать альбом и приползти на коленках снова, но… Но? Андрей думает, что, наверное, заебал, но сжимает извинения где-то между лёгкими. Легко понимать, где проебался сам, но сложно разложить по полочкам, почему. Безответственность и эгоизм — это понятно, но почему? Почему, когда Федя был, хотелось от него избавиться, а когда Феди нет, хочется… просто сдохнуть. Если бы Андрей был больной, натурально больной, с написанным неразборчивым почерком диагнозом по МКБ (треклятая F в диапазоне 00-99 это не степень уважения), но так уж вышло, что он в порядке, что у него нет проблем, что он просто идиот без мозгов. Считается ли это диагнозом? Он, конечно, не проверял. Будь Андрей больной, Федя бы, может, его понял, но на деле у него нет оправданий, и бьют попеременно слова поддержки от знакомых и обвинения от них же. Но Андрей знает, что справится сам, и знает, что справится Федя, но, как щёлкнуло выключателем, он так не хочет. Впрочем, и выбора у него больше нет. Он вообще до сих пор не знает, чего хочет. Может, в этом и была проблема. Андрей собирает какой-то сборник несвязанных между собой текстов и давно купленных битов, кое-как выстраивает сборную солянку, но так даже лучше — Феде будет где разгуляться, когда он начнёт ругаться. Потом Андрей слышит, что Федя о нём говорит. И пишет. И вообще упоминает, конечно, без имени, но так очевидно болезненно понятно. А, ну да. Он удаляет всё, что нашёл. Пытается в ответ написать о Феде хоть что-то — хорошее или плохое, дисс или извинение, но не находится слов, и он сворачивает окно блокнота на ярко горящем экране компьютера. К нему вообще не хочется прикасаться — это ненормально. Не хочется ничего, даже пить и нюхать. Но он, конечно, пьёт. Много. Очень. Потом Федя скажет, что они не ссорились, и Андрей будет склонен с ним согласиться. Потом Федя скажет, что Андрея не бросал, что ждал, когда тот снова закажет у него мастеринг, что он не против встретиться в компании общих друзей и поговорить, что с Андреем вообще очень приятно говорить. И Федя будет шутить про весь их путь вместе, как будто это забавный эпизод с чёрным юмором, а не жизнь. Андрей посмеётся над его словами, скажет, что скучал, напишет в телеге сообщения и будет делать вид, что не навыдумывал себе всякого. Но он до сих пор в непонятках: выдумал ли он Федино лицо, полное отвращения на грани с ненавистью, своё стыдливое ощущение грязи и нежелание говорить? Потому что Федя никогда не говорит ему ничего в лицо, а потом Андрей слушает раз за разом слова, агрессивно зачитанные после его пьяного бреда с благодарностями (он не помнит, когда это было), и думает: про него ли это или просто красиво встроенный образ? Ведь Федя всегда писал такую лирику, верно? Андрей может сказать, что скучал, предложить фит и рассказать новую концепцию следующего альбома, внимательно следя за выражением Фединого лица, за подрагивающими уголками губ и краешками глаз, но не находит там ничего. Для Феди их всё, кажется, было ничем, и у Андрея падает что-то внутри, разбивается вдребезги. Он больше не знает о Феде ничего, не знает, где тот лжёт, а где искренен, не отличает настоящую заботу от вынужденной, наигранное безразличие от естественного, скрывающие эмоции шутки от просто шуток. Андрей бегает за ним хвостиком, выпытывая что-то, что уже не важно, и теперь всё так неправильно. Будто Федя и не Федя вовсе, хотя всё такой же, а Андрей вовсе и не Андрей, хотя ему и так говорят, как сильно он изменился. Андрей думает, что ни капли, может, вырос, но не стал другим человеком, если только со стороны не виднее. Мир теряет краски, и Андрей думает, что назло всё равно проберётся через тернии, да только за ними ничего хорошего не находится. Можно бросить пить и наркотики, заняться собой и познать мир, поверить в кого-то свыше, убавить обороты агрессии и принять вину за собственные ошибки, построить образ зрелого человека, научиться быть вежливым, научиться любить других. Но Федя видит его и обнимает так крепко, и ничего больше не говорит, но всё расцветает, когда сжимается в хватке грудь, как только он умеет. Зачем он вообще его обнимает — это какой-то странный план мести? Он хочет незаметно его придушить? Но даже если так, Андрей теперь может уверенно сказать, что не против. Федя больше не говорит, что гордится, что видит разницу, что ему нравится или не нравится новое творчество, хотя спрашивает, как дела. Иногда Андрею кажется, что он даже выслушивает. Федя про него совсем ничего не знает, и, хотя говорит, что знакомы много лет, наверное, и не знал вовсе, но Андрею это больше не обидно. Ему, если честно, как-то никак. Федя — какой-то придурок, так и не увидевший границу между коллегами, друзьями и одним сильно проблематично влюблённым, вечно наивным придурком номер два. Андрей его не винит, винит только себя и наконец-то может признать: да, больно, совсем не физически.