Тени и свет в школьном коридоре

***

Выпускной бал окрасил ночь в золото и синеву. Школьный двор, усыпанный лепестками сакуры, напоминал сцену из старой мелодрамы: гирлянды фонариков трепетали на ветру, а девушки в кимоно смущенно поправляли обручи в волосах. Юджи, стоя у входа в спортзал, теребил багровый галстук — тот самый, что Мегуми подарил ему утром со словами: «Чтобы не сливался с толпой». — Итадори! — Наобе хлопнул его по спине, чуть не сбив очки. — Ты чего тут в одиночестве киснешь? Фушигуро уже внутри, выглядит как жених на церемонии! Мегуми действительно выделялся. В строгом черном костюме, с серебристой заколкой в волосах, он стоял у окна, безучастно наблюдая, как одноклассники фотографируются. Но когда их взгляды встретились, маска растаяла: уголки его губ дрогнули, а пальцы привычно потянулись поправить очки, которых не было — он сменил их на линзы неделю назад. — Пойдем, — Юджи схватил его за рукав, увлекая в сад, где тишину нарушал лишь шелест листьев. Они остановились под старой вишней, ствол которой был обмотан гирляндами. Вдали уже начинали взрываться первые фейерверки, расписывая небо мазками пурпура и изумруда. — Помнишь, ты говорил, что тени не могут существовать без света? — Юджи прижал ладонь к его груди, где под рубашкой звенел серебряный кулон в форме волка — переплавленная ручка отца. — Это ты — мой свет, — Мегуми положил свою руку поверх его пальцев. — Даже когда я пытался потушить его. Их танец начался без музыки. Мегуми, обычно такой скованный, позволил Юджи обвить его талию, а сам положил голову ему на плечо. Кружась под вишней, они смеялись над нелепостью положения: Фушигуро, ненавидящий танцы, и Итадори, никогда не учившийся их шагам. — Смотри, — Юджи указал на землю, где их тени сливались в единый силуэт. — Теперь у нас одна тень. И ей не холодно. Мегуми ответил поцелуем, который был слаще сакуры и ярче фейерверков. В его руке, сжатой в кулак, блестел ключ от квартиры Юджи — старый, потертый, с царапиной в форме звезды.

***

Через год они вернулись к той же вишне. Мегуми, в потертой косухе поверх рубашки Юджи, доедал бэнто, пока тот пытался закрепить скотчем табличку «Не ломать!» на стволе. — Бесполезно, — усмехнулся Мегуми, вытирая рис с его щеки. — Ее все равно спиливают под новую парковку. — Тогда мы посадим другую, — Юджи поймал его запястье, оставляя след от краски на коже. — Наши дети будут играть под ней. Мегуми замер, но не отстранился. Слово «дети» уже не пугало его, как тогда, в школе. — Ты все еще мечтаешь о невозможном, — он притянул Юджи ближе, целуя в макушку. — Зато ты научился мечтать со мной. В кармане Мегуми жужжал телефон — отец звонил в пятый раз за месяц. Он достал батарейку и бросил ее в урну, где та замерцала, как пойманная звезда.

***

Теперь их квартира пахла азалиями и жареным тофу. На полке рядом с фотографией матери Мегуми стояла рамка с выпускным снимком: Юджи, смеющийся в разорванном галстуке, и Мегуми, сдерживающий улыбку, но не могущий скрыть ее в глазах. А на подоконнике, среди кактусов и чашек с карандашами, лежал ключ — ржавый, с погнутым зубцом. На прикрепленной бумажке было написано: «Спасибо, что нашел меня в лабиринте. Твой свет. P.S. Дети — только если они научатся убирать за воронами». Когда ночь опускалась на город, они зажигали гирлянды и танцевали под ту самую песню, что звучала в наушниках Юджи много лет назад. И даже тени, падающие на стены, казались теплыми.