Одна игра на двоих

Играть в шахматы это конечно интересно. Но куда интереснее играть в них с самим с собой, не так ли?

ᅠКак вы видите себе игру с самим собой? Может, вы представляете себе картину, как один человек сначала играет за белые шахматы, а после садится с другой стороны и играет за черные? Играть в одиночку достаточно неинтересно. Потому что, видите ли, ты играешь один. Но если вас двое? Ответ на этот вопрос вы получите от Алфедова. ᅠВ этом пространстве нет начала и конца. Здесь нет времени. Остался только войд, вязкая пустота, в которой не звучат шаги и не держится дыхание. Пустырь, где вы всегда можете подумать над своими действиями, над собой. Посреди этой тишины стоит шахматный стол. Холодный, из мрамора, серо-черная доска будто вырезана из самой ткани контрастов. Крошечная вера и непринятие. Правда и ложь. По краям два кресла. И два человека, сидящих напротив друг друга. Вернее, две половины одного. ᅠСлева фигура в черном костюме. Красный галстук, туго затянутый на шее, будто кровавый штрих на сером полотне. Алфедов сидел за шахматной доской, небрежно опершись локтем о стол, словно все, что он видел и знал, требовало слишком много сил. Его правая рука была поднята к голове, пальцы зарывались в волосы неуверенно, будто в поиске поддержки, которую уже давно не находил ни в мыслях, ни в себе. Взгляд усталый, направленный не столько на фигуры, сколько сквозь них. Будто нету больше реальности. Как будто с каждой партией он всё ближе к какому-то окончательному выводу. Левая рука спокойно лежала на столе, почти безжизненно, но в этой неподвижности ощущалась странная напряженность. Он словно застрял между ходами. не мог двигаться дальше, но и вернуться назад уже было невозможно. Поза передавала глубокую внутреннюю борьбу, будто он играл не с противником, а с собственной памятью, страхами, прошлым. Этот шахматный поединок был не про победу, а про понимание, кто он теперь. Но хоть он и был в проигрышной позиции, в черных глазах все еще есть искра, почти незаметная, но реальная. Этому Алфедову еще не понятно то, что он переживет. Но ему понятна смерть и холод. И этот Алфедов верит в хорошую концовку.

“Как банально с твоей стороны верить в лучшее…”

ᅠГолос принадлежал тому же силуэту, что сидел справа, но с другими тенями. Темно-синий костюм, галстук цвета выцветшего неба. Он сидел прямо, как будто сама его осанка была вызовом себе, миру или же прошому. Спина выпрямлена, плечи расправлены, подбородок приподнят едва заметно, ровно настолько, чтобы не выглядеть надменным, но и не позволить себе уязвимости. Руки вне кадра, скрыты, но отсутствие движения лишь усиливало ощущение сосредоточенной тишины, как перед бурей. Его лицо сохраняло спокойствие, но глаза выдавали напряжение. Пристальный, пронизывающий взгляд, будто он анализировал каждую деталь, каждый возможный исход. Он не позволял себе сомнений, даже если внутри они бурлили. Его поза не была о борьбе, нет, она была о контроле. О том, кто сумеет дольше выдержать напряжение. Шахматная доска перед ним не поле битвы, а арена для последней, решающей партии. И он знал, что любое дрожание пальцев, малейший наклон головы — и противник поймет, что он не столь уверен, как кажется. Ведь этот Алфедов не был силен. Он был потерян и уверен, что вина лежит на нем. В его глазах пусто. Не холодно, не тёмно, просто пусто. Как будто всё было вычерпано, и теперь он сосуд без содержимого. ᅠАлфедов смотрит на доску. Его рука тянется вперед, берет белую пешку и ставит ее вперед на две клетки. Движение четкое, уверенное. Начало положено. Белые всегда первыми. Второй долго не шевелится. Он наблюдает, будто с другой стороны стекла. Его пальцы касаются черной фигуры, но не двигают ее. Как будто пытается вспомнить, зачем все это. Зачем я сюда пришел? Никаких слов. Только легкий скрип дерева под пальцами и мерцающее ощущение того, что все это уже было. Было. И не раз. Но сейчас перед ним равный игрок. Алфедов вспоминает, зачем решил сыграть партию с другим собой. Лишь бы посмотреть на себя. Посмотреть в глаза, в которых надежда все еще трепетала. Просто глянуть на того, кого окружали правдивые, а не фальшивки. Он вспоминает теплые руки на своих плечах. Чей-то голос, смеющийся на заднем плане. Кто-то тянет его за рукав, машет рукой, кидает снежок. ᅠНо как только воспоминание оживает, оно тут гаснет. Исчезает, как мыльный пузырь, и на его месте остается чувство обмана. Подделки. Как будто он смотрит старую видеозапись, которую кто-то заново переозвучил. И пусть эти лица кажутся знакомыми. Ноо в глазах чужое. Словно их заменили. А их заменили! Или он сам стал слепым. ᅠАлфедов вздыхает. В голосе нет эмоций, но есть гул, как у пустой церкви.

“Я не могу им верить. Это не они. Эти улыбки… искусственные. Я их знал по глазам. А теперь они другие… Не те. Не они.”

Первый наблюдает за ним, как бы со стороны. Он не говорит, не торопит. Он знает, навязать правду невозможно. Ее можно только вспомнить. И он сам правду знает. Он видел их. Он остался после конца.

“Ты сам решил для себя это. Ты сам отказался от доказательств в противоположном. Тебе легче было отвернуться, не так ли?”

Алфедов дрожит. Не телом. Он дрожит мыслью. Он вспоминает огонь. Шум ветра. Тела. Молчание. Он действительно был там. И он действительно отвернулся. ᅠᅠНо потом было возвращение. И они снова были рядом. Живые. Смеющиеся. С добрыми глазами. Только он смотрел на них иначе. Словно сквозь мутную воду. Потому что больше не верил. Даже самым близким.

“Это не они. Это обман. Или это я ошибка. Один из нас не настоящий.”

Он двигает черную пешку. В ответ ему улыбаются, едва заметно. Игре дан ход. Значит, есть шанс. Он знает, что боль это защита. Недоверие, это броня. Но даже самая толстая броня трескается, если в нее вложить тепло. По крайней мере так было всегда. По крайней мере это работало со всеми, кроме него. ᅠВторой откидывается на спинку кресла. Он пытается услышать себя. Не разум, не страх, а то, что осталось под ними если вообще осталось. А осталось ли? Он помнит, как однажды кто-то обнял его. Тепло, неловко. Как сказал фразу, такую простую и глупую, что они оба засмеялись. А потом было тепло. И потом... зима. Алфедов подносит ладонь к лицу. Медленно, с осторожностью. Словно пытается почувствовать, жив ли он. Тепло кожи кажется чужим. Но не холодным. Просто… далеким. Забытым. Давно забытым.

“Если я настоящий… почему тогда они нет?”

“Может, ты просто боишься снова потерять их. И потому проще считать их копиями.”

Голос звучит в голове, но он знает, кто говорит. Первый делает ещё один ход. Он молчит. Пусть второй сам идет за собой. И Алфедов впервые за долгое время чувствует не пустоту. А шевеление под ней. Как будто на дне души кто-то постучал. Еще не свет. Но уже намек на движение. Ну или ему кажется. ᅠПервый снова улыбается, да так приторно, что бесит. Но его цель не вывести из себя. Его цель заставить поверить в правду. Второй ставит фигуру. И смотрит в глаза своему отражению, делая акцент на искру в них.

“Я не знаю, верю ли я. Но я… сделаю ещё ход. Хочу вспомнить. Хочу… хотя бы попытаться.”

Алфедов кивает. И доска медленно оживает. Шахматы в пустоте. Сам с собой. Партия за душу. Партия за правду. Партия, где поза не имеет смысла. Ведь тот — кто кажется слабым, может выйти победителем. ᅠШахматная доска казалась древним алтарем. Фигуры на ней давно утратили свою символику. Они стали тенями прошлого, весомыми, как признания, неизбежными, как правда. Они напоминали их. Даже, если это было воображение. Мир за пределами войда не существовал. Только этот стол, эти два человека, и их внутренняя пропасть между ними. Алфедов сидел прямо, руки сложены на коленях. Позиция с неуверенной, с проигрышной перешла в уверенную, заставив второго уже мысленно проиграть. Взгляд был спокойный, но в черных, почти беспросветных глазах жила искра. Она не грела и не обещала спасения. Она просто была. Признак жизни, упорства, чего-то, что отказывается угаснуть. Второй напротив, усталый, надломленный, тяжелый. Он казался человеком, который слишком долго держался за лед, пока тот не стал частью его самого. Когда их позиции поменялись? Когда он проиграл? Его глаза были пустыми. Настолько, что свет от доски в них даже не отражался. ᅠПартия шла долго. Сначала ходы были резкими, целеустремленными. Потом стали медленными, как будто каждый из них был частью чего-то большего, чем игра. Не просто же так они тут встретились. С каждым движением фигур становилось очевидно, Алфедов проигрывает. Не потому что хуже играл, а потому что сам в глубине души жаждал этого поражения. Оно было последним доказательством его теории, что все вокруг фальшь, и победа невозможна. Потому что тот был сильнее. У того была надежда. Тот был живым. Он смотрел на фигуры, будто видел вместо них лица. Те, которые приходили во сне. Те, что стояли на пороге его базы, протягивали руки, звали по имени. И каждый раз он отступал. Потому что они были слишком настоящими. А это невозможно. Невозможно тогда, когда они мертвы. Пальцы дрожат, когда он двигает ферзя. Ловушка, но первый ее предвидел. Ответ приходит мгновенно, конь отсекает единственный путь к отступлению. Второй сжимает зубы. В висках стучит. Он хочет заставить его вспомнить как все было. И у него получается. Алфедов вспоминает, как все началось. Как он был против за спасение, как он молился этой чертовой буре! А потом, он открывает глаза и все, что он любил, замерзло. Все, кого он любил, замерзли, оставив его одного. Алфедов молчит. Он не торопится. Он просто ждет, пока второй устанет от собственных теней. Ведь именно для этого он его позвал. Не ради игры, а ради самокопания.

“Если я приму, что они настоящие… Тогда придется признать, что я слаб. Что я не сумел им поверить. Что я предал.”

Что я виноват.

Эти слова тяжелые. Они не катятся с языка — они ломают его изнутри, как ржавые гвозди. И спустя минуты молчания, что съедало изнутри, первый говорит:

“Или ты просто испугался. И имеешь на это право.”

Ничего больше. Никаких убеждений, никаких просьб. Только это. И этого достаточно, чтоб окончательно понять, кто выиграл. ᅠПартия подходит к концу. У второго остается три фигуры. У первого — пять. И позиция, с которой уже не отступить. Алфедов делает еще один ход. Отчаянный. Почти красивый, если бы не было видно, насколько он пуст. Первый в ответ ставит ладью.

Шах.

Второй мгновенно понимает, что еще один ход и он проиграл. Он не двигается. Пальцы касаются головы короля. Он мог бы опрокинуть его. Признать конец. Но не делает этого. Он смотрит на доску. И впервые за все время вверх. На Алфедова. Не на противника. Он смотрит на себя. Он вспоминает, как один из "друзей", коего называли Джастом, положил ему руку на плечо. Он не сказал ни слова. Просто был рядом. И в тот момент Алфедов почти поверил. Почти. Но этого было недостаточно. Это было больно Поэтому он отстранился. Убежал. Заперся в уверенности, что это не он. Что это подделка. Ловушка. Галлюцинация.

“Ты не понимаешь, если они настоящие… то я жил неправдой. Долго. Слишком долго. Как мне теперь вернуться?”

Алфедов встает. Он не отвечает сразу. Просто смотрит на доску. На белого короля, окруженного тенями.

“Возвращение, это не дорога. Это шаг. Один. Даже если под ногами лед. Даже если противно.”

Он подходит к доске. Не берет ни одной фигуры. Просто пальцем касается короля второго. Не опрокидывает. Не двигает. Просто касается.

Мат.

“Ты проиграл партию. Но если она тебя задела, значит, ты еще жив.”

И поворачивается, чтобы уйти.

“Как я узнаю, что это не ты фальшивка?”

Напоследок говорит проигравший, уже не зная, куда бежать, что делать, кому говорить. Алфедов замирает. Не оборачивается. Но отвечает. “А может, и я. Но если сомнение уже здесь, значит, лед начал трескаться.” И исчезает так же, как и появился. Придя сюда проигравшим, он вышел победителем. ᅠВойд становится тише. Шахматная доска пуста. Алфедов остается сидеть. Руки опущены. Глаза по-прежнему пусты, но в самой глубине есть дрожь. Незаметная. Легкая, как первый дождь на снегу. Он вспоминает лицо. Настоящее. Слишком теплое. Слишком правильное. И не может, не может он убедить себя, что оно не было реальным. Алфедов закрывает глаза. А потом, медленно, как будто впервые, вдыхает. Легкие наполняются холодом. Но внутри почему-то теплеет. Он не делает следующий ход. Но он и не уходит. ᅠПартия завершена. Но есть доска. Есть король.

И есть тот, кто остался.

Играть в шахматы это конечно интересно. Но куда интереснее играть в них с самим с собой, не так ли?